Дневник Егор Олеговича

      Я уже полчаса сидел в коридоре и бесцельно кидал мяч в стенку. Няня на кухне раскатывала тесто для пирожков и громким басом напевала про то, что правильные женщины есть только в русских селеньях. А в прочих географических местах ситуация была печальной. — Нет женщин в селеньях Флориды, — тянула няня, остервенело работая скалкой, — нет женщин в селеньях Мали… И даже в снегах Антарктиды пока ни одной не нашли!*       Няня, вне всякого сомнения, была истинной женщиной. То есть легко могла остановить на скаку и коня, и слона, и лося, и зубра и вообще любой охотничий ресурс, пробегающий мимо. Что там лось и слон, своим широким бюстом она без особых усилий останавливала даже младших школьников, несущихся после уроков как стадо бизонов по прериям через детскую площадку, и сметающих на своем пути детей, коляски, качели и песочницы.       Сейчас она злилась — был уже вечер субботы, и все нормальные люди давно отдыхали или дома перед телевизором, или в каком другом культурном месте вроде кафе, музея или театра. Мои родители, как водится, отдыхали на работе. И только няня в это прекрасное субботнее время работала не покладая рук над моим воспитанием, дисциплиной и правильным рационом. Это было обидно и несправедливо. В замочной скважине громко провернулся ключ, и, наконец, явилось нянино спасение. — Где вас носит? — накинулась няня, сурово потрясая перед носом у опешивших родителей скалкой, — мы так не договаривались! Вы своими опозданиями регулярно подаете ребенку дурной пример нарушения дисциплины! — Анекдот! — проанонсировал отчего-то хмурый папа заунывным голосом, — Вова! На прошлом родительском собрании учитель физкультуры жаловался, что у тебя дисциплина хромает. Ты уже отреагировал на замечание? Отреагировал. Теперь учитель хромает! Мама громко чихнула от попавшей в нос муки и демонстративно от папы отвернулась. — Ядом уже плюешься, гюрза моя? — съехидничал папа. — Безумно остроумно, — снисходительно пробормотала няня, торжественно вручила маме скалку и стала поспешно натягивать пальто, чтобы ее не нагрузили еще какой-нибудь сверхурочной работой. — Нда, — протянул папа, обессилено упав на банкетку, когда за няней захлопнулась дверь. За мамой тоже захлопнулась дверь. С таким свистом, что я почти что оглох. — Дверью-то необязательно так хлопать, — пожал плечами папа. — Хочу и хлопаю! — сообщила мама и снова демонстративно треснула дверью громче прежнего. Я вопросительно уставился на папу, позабыв про мяч. — Свирепствует мать твоя, — пояснил папа, отвечая на мой немой вопрос. Мать моя на это замечание молча забрала меня к себе в комнату, оставив папу в гордом одиночестве. — Плохи дела! — подумал я, — Пока родители будут самозабвенно выяснять отношения, накроется обещанный мне зоопарк и дельфинарий. Надо их срочно мирить.       Для того чтобы кого-то мирить обязательно нужен план и самолет с продуктами — так дяденька из телевизора как-то в новостях говорил. Самолет-то у меня был, даже три. Продукты в холодильнике тоже были. А вот плана совсем не было. И где его можно взять я совсем не знал. За размышлениями, где лучше поискать план: в мамином столе или в папином шкафу я не заметил, как в меня впихнули пюре с котлетой, умыли и спать уложили. — Странный ты сегодня какой-то! — захлопывая книжку и целуя меня на ночь, устало сказала мама. За дверью уже маячил папа — ему тоже надо было всенепременно пообщаться со мной перед сном. Если мама с папой не общались со мной перед сном, у них начиналась бессонница, мигрень и нарушался сердечный ритм. Папа так и говорил тете Нине, что дети это самый лучший допинг для счастливой жизни. Тетя Нина, конечно, могла бы с ним и поспорить, но ей было то ли лень, то ли некогда. Допинговый Павлик отнимал кучу сил и времени. Тетя Нина только и успевала бегать с ним от детского сада к спортивной секции через логопеда. Дядя Женя смотрел на все это безобразие сквозь пальцы и в забегах тети Нины активного участия не принимал. Видимо, дяде Жене Павлик и без всяких логопедов нравился.       Утром в воскресенье, пока родители спали, я проверял ящики маминого стол на предмет наличия там плана. Знать бы еще как он выглядит, этот план. В ящиках валялись какие-то непонятные бумажки с изображением черепов, листы из маминой диссертации, книжка с папиной монографией, мои фотографии в количестве неисчислимом, сломанная машинка, один папин носок, медицинская карта какого-то больного и папин потрепанный паспорт. На фото в паспорте папа был не похож сам на себя, я решил не проходить мимо и пририсовал ему волосы и усы - в попытке добиться хоть какого-то сходства с оригиналом. С усами папа стал еще страшнее, поэтому, попробовав паспорт на зуб и не обнаружив ничего примечательного в гастрономическом плане, я засунул его обратно и полез на стул — надо еще было подробно изучить содержимое верхнего ящика стола.       Стул оказался очень хитрым, поэтому, когда я уже почти вскарабкался на него он нагло отъехал от стола и я упал в образовавшийся проем. — А-а-а-а, — заорал я что есть сил, потому что было больно и обидно. Больше даже обидно, чем больно. На рев мгновенно примчались сонные мама с папой и, позабыв, что со вчерашнего вечера они не разговаривают, стали наперебой выяснять друг у друга, что случилось, попеременно ощупывая меня со всех сторон и боков.       Убедившись, что ничего катастрофического со мной не случилось, родители снова обрели обиженный вид и, как ни в чем не бывало, молча разошлись по разным помещениям нашей не то чтобы слишком большой квартиры.       Я пошел приставать к маме, чтобы она почитала мне сказку про трех поросят. Мама сидела перед монитором и задумчиво смотрела куда-то сквозь него. Ей явно было не до трех поросят, все ее мысли были об одном конкретном поросенке, плескавшемся сейчас в душе. Я полным укоризны взглядом посмотрел на маму. Это был фирменный взгляд, так я смотрел, когда очень хотелось заполучить что-нибудь, что было категорически нельзя. Спички там, скажем, или мороженое зимой. Впрочем, на такие взгляды обычно велись только папа и дядя Костя, а окружающие женщины хоть и умилялись, но все равно запретов не снимали. У них была последовательная санкционная политика. — Вот только не надо, не надо на меня так смотреть! — искренне возмутилась мама, — да я погорячилась, с кем не бывает — созналась она, — но все равно…       Я тяжело вздохнул и решил зайти с другой стороны. Другая сторона, то есть папа, как раз уже вылез из ванной и глубокомысленно строгал салат на завтрак и, судя по всему, раздумывал, стоит ли прилагать к салату розу или уже не стоит. Самым лучшим временем для примирений с мамой, по папиным наблюдениям, было пять утра. В это время мама еще была сонной, туго соображала и плохо помнила, зачем и почему она ссорилась, обижалась и обещала развестись. Вследствие этого безоговорочная капитуляция наступала часам к восьми и ознаменовывалась разрушением баррикад из одеял и подушек и таинственным шушуканьем из родительской спальни. Что они там делали, я точно не знал. Наверное, обсуждали условия перемирия. Хотя, правило Рейберна у нас тоже никто не отменял. Но сейчас было уже не пять утра, поэтому папина тактика могла и не сработать. А ждать аж до завтрашнего утра папе совсем не хотелось. — А придется! — с жалостью поглядев на папу подумал я, когда мама, гордо проигнорировав приготовленный салат, на ходу дожевала бутерброд с колбасой и куда-то стремительно умчалась прихватив меня и оставив растерянного папу в полном неведении относительно своих планов.       Оказалось, мама все-таки не забыла про зоопарк, и у меня есть шансы увидеть пингвинов и белых мишек. Точнее, были шансы ровно до того момента, пока маму не вызвали на работу. В тот самый момент, когда мы уже въезжали на подземную парковку и готовились к встрече с прекрасным. Ну, то есть я готовился, мама ничего прекрасного в ароматах зоопарка никогда не находила.       И все бы было совсем грустно, если б вместо зоопарка я не попал… в отделение полиции. Нет, я не бил стекла и не хулиганил. Просто мама, подгоняемая бесперебойными звонками тети Иры Павловой, оставила на минуточку машину в неположенном месте у больницы. Это, главным образом, случилось оттого, что тетя Ира Павлова увидев, что мы уже подъезжаем, чуть ли не под колеса бросилась от счастья и тут же, прямо на улице, затребовала от мамы консультации по какому-то пострадавшему, бездыханно лежавшему на каталке.       Пока мама с тетей Ирой, врачом Скорой и двумя санитарами скакали вокруг больного, пытаясь привести его в чувство, мамино транспортное средство и меня вместе с ним погрузили на странную зеленую штуку и куда-то повезли. Я так испугался сначала, что даже плакать не смог.       А мама так испугалась, когда не обнаружила машины, что даже дар речи потеряла. Тетя Ира от такой мгновенно произошедшей с мамой метаморфозы тоже очень испугалась и срочно вызвонила папу из операционной. Папа из всей этой компании был наименее пуглив, поэтому не спеша, вразвалочку, шел по больничной дорожке, посыпанной свежими окурками, и мысленно прикидывал варианты, по которым его могли так бесцеремонно отодрать от чужого раздробленного бедра и смурного Куликова, постоянно жалующегося на жену.       Увиденный вариант папе не то, чтоб сильно понравился. Точнее, совсем даже не понравился. Поэтому папа срочно приступил к реанимационным мероприятиям окончательно впавшей в анабиоз мамы. И мама, несмотря на данный вчера обет молчания, взяла себя в руки, уткнулась в папину щеку носом и поведала ему волнительную историю про угон машины и отъем ребенка. Картины случившегося, нарисованные маминым воображением, были одна страшней другой. Хотя эвакуатор успел только повернуть за угол. — Ну все, ну успокойся… — папа и сам испугался до одури, но в присутствии мамы он не мог показать, что боится, не мог переложить на нее еще и свой страх. Потому что он сильнее. Потому что он должен отвечать за своего ребенка и за нее тоже, даже если она не будет больше с ним разговаривать до конца жизни, — Все хорошо будет, слышишь. Просто эвакуировали машину. Сейчас позвоним и все узнаем. Все хорошо с ним будет…       А пока мама с папой как могли, утешали друг друга, искали телефон службы эвакуации машин и выясняли, куда же меня дели, я обитал в ближайшем отделении полиции, где меня упорно пытались накормить сушеной воблой и угостить каким-то странным бледным чаем без сахара. В отделении полиции, а не на штрафстоянке я оказался по счастливой случайности — хитрый дяденька-эвакуаторщик, чтобы успеть незаметно забрать мамину машину, сразу ее защитной пленкой обматывать не стал, а отъехал от места маминого дорожного преступления и решил ее обмотать прямо на платформе.       Мне же уже надоело сидеть в душном салоне без мамы и смотреть на все сверху вниз, поэтому я стал громко кричать и показывать в окно язык. Показывать язык меня научила Лиза из детского сада, воспитательницу Розу Альбертовну это всегда очень злило, а когда она злилась, она забывала давать нам противные кислые витамины. Я подумал, что и противный дядя-эвакуаторщик увидит язык, разозлится и вернет меня быстренько, где взял. Ему-то все равно делать нечего, а мне еще план по примирению родителей искать нужно.       Дядя, впрочем, быстро меня заметил, на язык совсем не обиделся, зато побледнел лицом и стал куда-то нервно названивать. Потом на вытянутых руках донес меня до кабины своей большой зеленой машинки и отвез к другим преинтереснейшим дядям. Они обрадовались мне как родному, затискали до полусмерти, и наперебой стали угощать, кто яблоком, кто половиной шоколадки, кто бутербродом с заветренным сыром, кто просроченным йогуртом, а кто и сушеной воблой.       Если б это безобразие увидела моя няня, от дядей бы мокрого места не осталось. Она, как фрекен Бок, была сторонницей здорового питания строго по часам. Часы показывали двенадцать тридцать, и это значило, что завтрак уже прошел, а обед еще не подошел. А набивать желудок всякими глупостями в промежутках между двумя указанными событиями является целенаправленным причинением вреда детскому здоровью. — Где ребенок?! — всклокоченные и красные от забегов по коридорам отделения родители так дружно и неожиданно ворвались в комнату дяди начальника отделения, что я съехал со стула и спрятался под стол. Мало ли. Когда они вместе, их даже тетя Ира Павлова побаивается. — … но тут, наперекор ему, грянула песня солидарности юных свиней, и в Объединенные Нации полетели письма протеста. Волк, доведенный до белого каления упорным нежеланием поросят рассмотреть происходящее с точки зрения существа плотоядного, силился еще раз применить привычную схему**… — Дядя-начальник, не реагируя на трезвонящий без конца телефон, с выражением читал мне сказку про трех поросят из интернета. Сказка была какая-то странная, больше половины я просто не понял. — Вот ты где, обормот! — с облегчением выдохнул папа, аккуратно выковыривая меня из-под стола. Мама сразу полезла обниматься и вытирать об меня слезы радости от неожиданной и долгожданной встречи (целый час не виделись, это много). — … Покончив с захватчиками, поросята основали государство, давшее миру великолепный образец для подражания и базирующееся на принципах социалистической демократии вкупе с бесплатным образованием, всеобщим здравоохранением и распределением жилой площади по потребностям**, — повысив голос прочувствованно дочитал дядя-начальник, смахнул скупую слезу, оттого, что живет не в сказке и непонимающе уставился на родителей. — Бежим отсюда, — шепнул папа, хитро подмигнул маме левым глазом, и мы с ним побежали по коридору наперегонки. — А? — не поняла мама с интересом разглядывая дядю-начальника.

***

      Вечером мама с папой пришли читать мне сказку вдвоем. Мама - за Красную шапочку, а папа - за Серого волка. Я придуривался спящим, сказку не слушал, а думал о том, что помимо допинга дети еще являются отличным средством примирения взрослых. И не надо никаких планов и самолетов, достаточно просто где-нибудь удачно потеряться.