Дневник Егор Олеговича

      Завтра у меня очень важный день. Это мама так сказала. Завтра мои коварные родители, наконец-то, сдадут меня в детский сад. Целый год собирались и собрались.       Утром мы все проспали. Я проспал нарочно, а мама с папой потому что полночи волновались за меня. — Может не надо? — пытался отмазать меня от жизни в коллективе папа, — Он же еще маленький! — Надо! — мама была непреклонна, маме все твердили, что ребенок должен ходить в детский сад, чтобы общаться со сверстниками и всяко-разно веселиться без родительского надзора. — Ага, — согласился с ней папа и в лицах поведал очередной анекдот: — Обязательно отдайте своего ребёнка в детсад хотя бы на пару недель! — А зачем? — Тогда вы сможете объяснить гостям, где он выучил ВСЕ эти слова.

***

— Где мой свитер?! — как ужаленный носился утром папа по квартире и колотился в дверь ванной, — я уже опаздываю… — А ты сегодня Гошу везешь! — напомнила ему мама из ванной, — В детский сад! У меня плановая язва в девять, я не могу. — Приплыли! Язва у нее! — папа плюхнулся на диван и уставился на меня. Я никуда не торопился. В детский сад мне отчаянно не хотелось, поэтому я медленно ковырялся ложкой в тарелке с кашей. — Ну, пока! Я побежала! — мама по очереди поцеловала нас с папой в лысины, схватила сумку и выпорхнула за дверь. — Что ж за мать-то у тебя такая! Деловая! — запричитал папа, запихивая в меня кашу.       В детский сад мы, естественно, опоздали — пока папа искал свой свитер, пока звонил маме узнать, где мои ботинки, пока я выбирал машинку, с которой пойду, времени прошло много.       На зеленых высоких прутьях забора этого самого сада болталось объявление: «Прием детей осуществляется строго до 8:30. Опоздавшие не принимаются. Убедительная просьба детей через забор не перекидывать и под забор не просовывать!». — Ого! — восхитился папа детсадовским юмором и посмотрел на часы. К моему несчастью, дети еще принимались в это мерзкое учреждение через калитку, поэтому папа сдал меня с рук на руки воспитателю, а не перекинул через забор, как иные, нерадивые родители. Папа, без всякого сомнения, был хорошим папой. — Где пакет? — безбожно картавя, строго вопросила папу моя воспитательница со странным именем Роза Альбертовна. — Ну, я пошел, — в тон ей ответил папа, который не ходил на родительское собрание, поэтому был не в курсе, что вместе с ребенком в сад полагается сдавать запасные носки, футболки и колготки. — Тебя как зовут? — пристала ко мне воспитательница, укоризненно глядевшая вслед стремительно удаляющейся папиной спине.  — Можно просто — Олегович, — тоже безбожно картавя, в силу возраста и несовершенства разговорной речи, со вздохом ответил я ей, вспомнив, как меня представляет окружающим папа. — Обалдеть! — констатировала себе под нос тетя Роза Альбертовна, взяла меня за руку и повела в комнату. В комнате на полу уже сидели хмурые мальчики и девочки моего возраста. Как выяснилось позже, в группе я был младше всех.       Первый день в детском саду мне понравился — столько красивых девочек сразу я еще ни разу не встречал — на детской площадке няня со мной обычно не гуляла, потому что я плохо себя вел. Одна девочка — Катя мне понравилась больше остальных, и я подарил ей свою машинку — красную с большими колесами. Тетя Роза Альбертовна чуть не зарыдала от умиления. — Какой у Вас чудесный ребенок! — с восторгом рассказывала она вечером маме с папой, приехавшим меня забирать. — Проверь, может не наш? — немедленно посоветовала мама папе, — Не похоже, чтобы он целый день себя хорошо вел… — Да ну тебя, злыдня… — обиделся за меня папа, — поехали уже…       Через неделю я освоился в новом коллективе окончательно и заскучал. Катя тоже начала мне надоедать — постоянно лезла в мою тарелку своей вилкой, отнимала у меня игрушки и отрывала от игры в строителя во время дневных выгулов на площадке.       Поэтому я стал дружить с Машей. Маша, хоть и не была такой красивой как Катя, но зато не мешала мне играть с мальчишками в машинки и не отвлекала от полдника пинками под столом. Чтобы выразить свою признательность Маше я подарил ей грузовик. Катя обиделась, что я с ней больше не дружу, и со всей дури треснула меня подушкой по голове во время тихого часа. Я дал Кате сдачи. Тоже подушкой. Катя зарыдала, к нам прибежали нянечка и воспитательница.       Виноватым оказался я, потому что все остальные уже лежали в своих кроватях. А я был новеньким и у меня еще не было навыка быстро нырять под одеяло при приближении опасности. В лице сотрудников садика. — Он скоро весь свой автопарк раздарит, — спустя две недели моего хождения в детский сад пожаловалась мама папе. — Да ладно тебе, — пропустил ценную информацию мимо ушей папа.       На выходные в детском саду всем дали задание сделать герб семьи. О задании родители вспомнили в воскресенье вечером. Когда домой вернулись после смены и уже почти ложились спать. — Почему ты мне сразу не сказала?! — возмущался папа, фланируя из комнаты в комнату, чтобы придумать что-нибудь стоящее. — Я? — удивилась мама, — Ты же его забирал, мог бы и запомнить! В результате мозгового штурма в час ночи родители не придумали ничего лучше, как изрисовать разделочную деревянную доску. — Дай я нарисую скальпель или твой портрет! — вдохновился папа, выбирая фломастер, — Чтобы было понятно, что у нас семья врачей-хирургов. — Ага! — поддакнула мама, —, а потом все решат, что у нас семья врачей — убийц. Давай лучше какое-нибудь деревце нарисуем и спать пойдем… — Какое деревце?! — не оценил маминого креатива папа, — Деревце — это ни о чем, а скальпель — это круто! — Делай что хочешь! — махнула рукой мама и побрела спать.       Утром нас ждал шедевр. Доску украшало схематическое изображение скульптуры «Рабочий и колхозница» Мухиной. Только вместо серпа и молота в руках они держали головной мозг и сердце. Картинка вышла — что надо. — Прикольно, да? — замер папа в ожидании похвалы. У папы в кастрюльке варились яйца, весело стукаясь скорлупой о бортики (приготовление завтраков было исключительно папиной обязанностью), но папа не обращал на них решительно никакого внимания. — И что все это значит? — обрела дар речи мама, до этого с открытым ртом разглядывающая папино творчество. — Дядя Женя бы обзавидовался такому полету мысли и изобразительно — выразительному решению. Дяди-Жениному любимому Дали такого бы и в страшном сне не приснилось, — весело подумал я, пока папа излагал маме концепцию геральдического чуда.       Концепция состояла в том, что рабочий и колхозница, срисованные папой с какой-то старой открытки, обозначали непосредственно родителей, то есть работников бюджетной сферы. Мозг и сердце, перерисованные папой из студенческих тетрадей, забытых у нас дома Вероникой, несли в себе двоякий смысл. Во-первых, они обозначали, что в нашей семье живут исключительно добрые и сердечные люди. Да при этом еще и умные. Во-вторых, они косвенно указывали на мамино-папину специализацию — нейрохирургию и что-то там еще. Что еще я точно не запомнил, потому что опрокинул на пол йогурт и размышлял, влетит мне за это или нет. Мама, позабыв про завтрак, слушала папу. Маме, видимо, и в голову не могло прийти, что все это время она проживала с непризнанным гением в сфере изобразительного искусства. — Ну, как? — не выдержал папа, — Нравится? За папиной спиной переваренные яйца отчаянно колотились в надежде, что их извлекут, наконец, из кастрюли. Папа ждал восторженных отзывов от благодарных зрителей. — Очень! — чистосердечно призналась мама, сдерживая подступающий приступ хохота.       Воспитательница моя была не такой тактичной женщиной как мама, поэтому ничего сдерживать не стала и смеялась до посинения. — Не буду больше ничего делать! — бубнил по пути к машине папа, как обиженный, в очередной раз, чернью непризнанный гений, — Назадают ерунды какой-то двухлеткам, а потом ржут, как кони! Что б они понимали! Это же идея!       Мама шла следом и уверяла папу, что он самый-самый идейный из всех имеющихся пап, а воспитательница просто ничего не понимает в современной живописи. — Все равно не буду! — не унимался недовольный папа.       А вечером воспитательница и на меня нажаловалась, потому что я от избытка чувств поцеловал Лизу в щечку. Утром Лиза меня выручила, и, пока тетя Роза Альбертовна не видела, съела за меня полтарелки манной каши. Манную кашу я совсем не любил.       Зато Катя и Маша сдружились на почве ревности меня к Лизе, сговорились и закрыли меня в девочковом туалете. Но в угол по итогам почему-то опять загремел я. Катя и Маша успели вовремя слинять, и Роза Альбертовна решила, что я засел в туалете и не пускаю туда девочек. Зря я не поверил папе, что все женщины очень коварные. Пришлось убедиться в этом на собственном опыте.       Родители, как ни странно, пришли за мной вечером сами, а не прислали няню, как обычно. Пришли они очень даже вовремя, потому что с Олей творилось что-то странное. Оля тоже была новенькой, как и я. Так вот, Оля внезапно упала на ковер, хотя ее никто не толкал, и стала биться головой об пол и трястись всем телом.       Я, как и остальные дети, испугался. А девочки еще и заплакали. На наш рев прибежала воспитательница, увидела Олю, бьющуюся в судорогах, и истошным голосом стала звать какую-то Зину. Зина оказалась совсем молоденькой тетенькой в белом халате. То есть маминой и папиной коллегой. — Что это с ней? — испуганно спросила тетя Зина у воспитательницы. — Вы меня спрашиваете? — удивилась тетя Роза Альбертовна, — Вы же врач, Вам видней! Оля продолжала биться головой об пол.       Тетя Зина растеряно озиралась по сторонам, пытаясь понять, что лучше сделать — померить Оле температуру или намазать ее зеленкой. Больше тетя Зина все равно делать ничего не умела.       В этот самый момент за мной как раз и заявились мои родители. Которые оживленно о чем-то спорили, поэтому на автомате прошли коридор со шкафчиками и зашли прямо в комнату, куда родителям входить категорически запрещалось. — Ух ты! — отвлекся, наконец, от беседы с мамой папа и, стягивая с себя куртку, направился прямо к Оле. Мама шла следом. — Мужчина, куда Вы в уличной обуви! — возмутилась медсестра Зина, — У нас не положено! — Эпилепсия? — то ли вопросительно, то ли утвердительно спросила мама, наклоняясь над девочкой и пытаясь разжать ей зубы. — Судороги тонические… Похоже… — сквозь зубы пробормотал папа, — Что стоим, кого ждем? — обратился он к тете Зине, — бегом скорую вызывать и аптечку тащи. До тети Зины доходило медленно, поэтому папа рявкнул на нее еще раз — погромче. — Детей уведите отсюда, — спокойно обратился папа к тете Розе Альбертовне. Роза Альбертовна сгребла нас в кучу и, отгораживая своей спиной, чтобы мы не видели Олю, повела в другую группу. — Олег, остановка дыхания вроде… — неуверенно сказала мама — Да подожди ты, — перебил ее папа, ковыряясь в аптечке, — Ты скорую вызвала? — повернулся он к тете Зине. — Да… — неуверенно пробормотала себе под нос детсадиковская тетя-врач. — Олег, ну, остановка же… надо искусственное дыхание делать! — настаивала на своем мама. — Диазепам лучше сделай внутримышечно, в аптечке есть, — кивнул папа на большой белый ящик, принесенный медсестрой. — Давай лучше скорую дождемся, — предложила мама, — мы с тобой не педиатры, доза какая? Я не знаю! — Давай 0,5! Нет, 1 миллилитр! — уверенно командовал папа, делая искусственное дыхание. Синюшная Оля лежала на полу и не подавала никаких признаков жизни. — Что Вы с моим ребенком сделали! — внезапно налетела на папу с мамой какая-то тетечка. Вместе с тетечкой в комнату зашли два дяди в синей форме — врачи скорой помощи. Один нес большой оранжевый чемодан. — Эпилепсия у Вашего ребенка, — сухо сообщила тетечке мама, — воспитателя-то предупреждать надо было…       Дяди в синей форме пожали папе руку, погрузили Олю на носилки и понесли к выходу. Оля дышала нормально и крепко спала. — Где наш гаврик-то? — оглядываясь по сторонам спросил папа. Тетя Роза Альбертовна пыталась загнать нас обратно в комнату. Мы стояли в проходе, жались друг к другу и в комнату заходить очень боялись.

***

— Он целуется! — возмущенно отчитывала родителей Роза Альбертовна на выходе из садика, — С девочками! — добавила она. — А можно только с мальчиками? — прикинулся дурачком папа. Мама молча толкнула его в бок. — Это он весь в отца такой любвеобильный! — пояснила мама воспитательнице, — Да, Олег Михайлович? — ехидно поинтересовалась мама у папы. — Вы, Марина Владимировна, давайте, без того… — опешил папа, — Может и в Вас! Вы тоже в былые времена пуританством не отличались, скажу я Вам! — Чего-о-о-о? — возмутилась с оскорбленным видом мама. — Того! — объяснил папа и взял меня за руку, — Идем уже! — Не забудьте, что у нас через месяц концерт! Праздник цветов! — прокричала вдогонку нам Роза Альбертовна, — От каждой семьи нужен выступающий… — Ну и семейка! — выдохнула воспитательница, когда мы отошли от калитки на приличное расстояние и, закутываясь в палантин, побрела в сторону двухэтажного белого здания. — И кто выступать будет? — осторожно поинтересовалась мама у папы по пути домой. — Как кто? Ты, конечно! — не растерялся папа, — Я герб рисовал, ты выступать будешь, должно же у нас быть разделение труда… — А я думала, ты клоуном попрыгаешь… — с надеждой во взоре уставилась на папу мама, двадцать раз уже пожалевшая, что сдала меня в детский сад. В детском саду слишком много задавали на дом — родители не справлялись и ничего не успевали. — Придумал! — радостно хлопнул руками по рулю папа, — Мы Ирину Алексеевну попросим, и она станцует и споет! — Находчивый ты мой, — потерлась носом о папину щеку мама, — поворот проехал, сворачивай теперь здесь.       Так мы, размышляя над репертуаром будущего концерта, и добирались домой.