Скоро будет ветрено

Представьте комнату в вечерних сумерках. Освещенную лишь настольной лампой, стоящей в углу на тумбе. В комнате только я и вы. Прошу прощения за своеволие, но представьте, будто бы вы решили задать мне личный вопрос. Вы решили спросить меня о тех, с кем мне доводилось иметь отношения. Неважно, кто вы – старый друг, с которым мы расстались слишком давно, чтобы ему знать об этих вещах; журналист, решивший выспросить тайны Правой руки босса самой влиятельной семьи мафии; а может, вы просто тень на стене. В любом случае, я расскажу вам все, как было. Точнее так, как я вспомнил об этом. И на это время вы побудете писцом моих мемуаров. Как будто я и правда какая-то знаменитая личность. Как будто вам и правда не наплевать. Меня зовут Гокудера Хаято, и мне весьма приятно познакомиться с вами. Так велит говорить чертов этикет. Но, по моему мнению, в мафии этикет ни к чему. Он присутствует здесь исключительно в виде игры, которую ведут главы семей, встречаясь друг с другом, лишь для того, чтобы с порога не начинать перестрелку. Правила этикета для меня – отголоски прошлого, которые я всячески пытался искоренить, однако замкнутый круг привел меня туда, откуда я начал: в Италию, к пистолетам в руках, на те самые отвратительные, наполненные лицемерием приемы, где большинство только делают вид, что души не чают в Десятом, а сами готовы при любом удобном случае выхватить оружие и показать свои пропитанные ядом зависти клыки. Нет, безусловно, не все из них такие, но напряжение в подобных ситуациях столь велико, что, сколько бы мне не подносили бокалов шампанского, я не пьянею. Такеши говорит, что это очень ценная способность, и я с ним согласен. Я вообще теперь отчего-то чаще с ним соглашаюсь. Не то, что десять лет назад. Впрочем, не о нем сейчас речь. Вы спросили меня об отношениях, в которых мне доводилось бывать. Начну я издалека, и, надеюсь, все это не покажется вам слишком скучным. Для начала скажу, для чего я вообще затеял весь этот разговор. Наверное, я никогда не умел вести дневники. Не хотел. Во-первых, дневники для девчонок. Во-вторых, это слишком опасно. Все равно что хранить в письменном столе откровенные фотографии. Но я все-таки попытался. Блокнотов в шкафу валялось достаточно, грех было не взять как-то раз, не открыть лениво обложку и не черкнуть пару строк о дне прошедшем. И не начать черкать там чуть ли не каждый день. Но, в конце концов, я все же оставил это дело. Причин была куча: за день накапливалась усталость, не всегда оставалось столько впечатлений, чтобы их нельзя было сохранить в голове, потом я оказался в Вонголле, и с того времени предпочитал тратить время на тренировки, а не на бесполезную писанину. В связи с этим же у меня появились друзья, было, с кем поговорить, если очень уж накипит. Да и глупо это было, действительно глупо. Не в обиду всем, кто занимается подобными вещами. Это было глупо лично для меня. Плюс ко всему, взросление приносило свои плоды, - мнение на счет различных вещей менялось, и бывали такие периоды, когда хотелось перечеркать полблокнота, вырвать все исписанные страницы, а некоторые из них даже сжечь, развеяв по ветру пепел. Поэтому в результате я в один из выходных уехал за город, развел костерок и сжег весь блокнот к чертям собачьим. Мафиози не пристало хранить дома такие писульки. Уж лучше откровенные фотографии. Намного позже, а именно, сейчас – на двадцать пятом году жизни – я, вернувшись к этим мыслям, неожиданно понял, отчего ведение дневников считается делом девичьим. Все оказалось до смешного просто – дневник нужен для того, чтобы делиться самым сокровенным. А что может быть таковым для подростка? Конечно же, чувства и эмоции, вызванные бурлящими в молодом теле гормонами. Любовь, если проще говорить. Хотя неосознанные желания организма, в которых на этом этапе еще слишком стыдно признаваться даже себе, сложно назвать любовью. Той, которую имели в виду тысячи лет назад, придумывая это слово. И, тем не менее, я все же любил тогда. Любил девчонку, которая казалась самым светлым на Земле существом, которое только можно было представить. По иронии судьбы я встретил ее буквально через неделю после того, как сжег свой «дневник». И, быть может, это и послужило причиной того, что, осознав влечение к ней, я, долго не думая, перешел к решительным действиям и завоевал первое в моей жизни сердце. Хотя потом оказалось, что далеко не первое, но я оказался слишком несообразителен тогда для того, чтобы посчитать шоколадки, которые мне втюхивали и присылали в феврале помимо обязательных. Мне было просто плевать на все это. Пока я не встретил ее. Миура Хару – веселая, заводная, с высоким хвостом каштановых волос – стала для меня лучшим провожатым в мир, о котором я и представления не имел раньше. Но, несмотря на всю свою внешнюю общительность и раскрепощенность, именно я стал тем, кому она подарила свою невинность. Это случилось, когда нам было по семнадцать, а через несколько месяцев после этого переехала на Кюсю ее тетка. Свою квартиру в многоэтажном доме она продавать пока не планировала и любезно разрешила нам попробовать пожить там вдвоем. Хару была на седьмом небе от счастья. Смешно было вспоминать, что в первое время знакомства Миура меня жутко раздражала. Все в ней будто стремилось вывести меня из себя. Однако в какой-то момент я понял, что, когда не злюсь, мне легко и интересно с ней. Так, постепенно, я и пришел к более высоким чувствам, сделавшись неожиданно и для себя, и для нее отчаянным романтиком. Однако через какое-то время золотое напыление первой любви слезло, обнажив резкие углы наших характеров, которые никак не хотели состыковаться. Мы бесконечно спорили, ругались, кричали друг на друга. Однако я и подумать не мог, что все это может в одно мгновение оборваться. Только-только перевалило за середину мое восемнадцатое лето..