Скоро будет ветрено

– И вещи свои чертовы забери! – громкость ее голоска достигла уровня шума взлетающего вертолета. В мозгах как будто открылась нужная страница и выдала: 110 децибел, крайне шумно. И зачем мне это знание? Боже, как же она громко кричит. Останавливать ее сейчас бессмысленно. Словно кто-то поворачивает невидимый ключ на ее спине, после чего остается лишь ждать самостоятельного выключения. Рано или поздно завод пойдет на спад, оскорбления начнут вылетать все ленивее, чтобы в итоге заглохнуть окончательно, плавно перейдя в тихие всхлипывания из глубины коридора. Но пока мне остается только слушать, закуривая и благодаря бога, что она работает не на аккумуляторах, как все нормальные люди, а то с ее бесперебойным циклом эксплуатации этот скандал не закончился бы и через двое суток. Хотя кого я обманываю? У нормальных людей жизнедеятельностью правят биологические процессы: поесть, поспать.. Миура Хару..может быть, ты вообще не человек? – Знать больше тебя не хочу! – не унимается мой комнатный тайфун, со скоростью света носясь из одной комнаты в другую. – Заяц, я не понял, ты сама уезжаешь или мне вещи забирать? – кричу я ей в открытую балконную дверь, помня (в отличие от нее), что в данный момент квартира общая: платили поровну. – Я тебе больше не заяц! – ее фигурка с огромной сумкой в руках показалась в конце коридора, бросив в мою сторону тяжелый укоризненный взгляд. Видимо, на этот раз все действительно серьезно. Когда начинаешь это осознавать, самого не очень-то тянет беситься. Сразу же понимаешь: это не обычная ссора, когда связки рвутся до хрипоты, когда в дверь барабанят соседи, когда летает посуда, каким-то образом всегда минуя любимую вазу. Нет. Это что-то другое.. Что-то, чему нельзя позволить произойти. Где-то в отголосках памяти хлопает дверь. Так же внезапно и обреченно, как в тот день шесть лет назад, который только что привиделся мне в вечернем пасмурном забытьи. Звук, похожий на землетрясение, на обрушившуюся крышу, на выстрел. Миура Хару, неважно кем она была, человеком или пришельцем с Венеры, ушла от меня в брызжущий красками и солнцем знойный день в середине лета, так подходящий для горячих итальянских семейных сцен. Она всегда была безумно похожа на итальянку: темные волосы, ослепительная улыбка, естественная, манящая красота. Всегда по-настоящему открытая радость, готовность делиться своим счастьем со всем миром, щедрость и неуправляемый темперамент. Лишь кожа ее, не взлелеянная южным солнцем, оставалась бледной и свежей, напоминающей бриз на Неаполитанском заливе. «Дико ревнивая» – несказанно подходящий для нее эпитет. Можно подобрать еще парочку: «взрывная», «неугомонная», «неадекватная». Миура кружила мне голову, словно это она была хранителем сил Урагана, - не я. Возможно, из-за этого мы оказались слишком похожими. Психологи любят утверждать, что люди с одинаковым темпераментом уживаются рядом исключительно как друзья. Как очень хорошие, близкие друзья, но ни в коем случае не любовники. Мы с Хару не остались даже друзьями. Спустя год после расставания я узнаю, что с новым парнем они живут душа в душу, а в мирке, который они соорудили себе в небольшом уютном домике на окраине Токио, царит взаимопонимание и обоюдное доверие. И последнему я, конечно же, позавидовал больше, чем всему остальному. «Рая в шалаше» у нас никогда бы не получилось, посуда также летала бы и на окраине Токио, и в центре, и даже на берегу моря. Единственное, чего нам с ней не хватало – это доверие. То ли я по глупости и тогдашней юной беспечности прокололся однажды где-то, обнимая не там и ту, то ли она считала, что я слишком импульсивен для серьезных отношений без походов налево. А может, ей, как и многим другим девушкам, просто взбрело в голову, что она недостаточно идеальна для меня, и я непременно должен буду найти другую. В любом случае, она не смогла больше переносить этого напряжения, и просто ушла. Ушла туда, где, видимо, перестала чувствовать себя «несоответствующей». Еще через четыре года, когда я встретил ее снова, уже замужней, коротко стриженой, одомашненной практически-женщиной, я без раздумий затащил ее в постель. Девушке трудно отказаться от желания переспать с человеком, который когда-то открыл ей эти эмоции в первый раз. Я ощутил ее тогда совершенно по-новому. Она стала чуть менее дикой, чуть более опытной, немного взрослой. Немного, потому что слезы все также по-детски выступали на ее ресницах в моменты, когда ей становилось по-настоящему хорошо. Она долго плакала и после, оставляя соленые дорожки от слез на моем плече. Почему – не ответила. Мне всегда оставалось только догадываться о причине ее слез. В этом была ее сила и слабость: она никогда их не сдерживала, но и не объясняла. Было бы слишком самонадеянно предполагать, что она оплакивает давнее решение уйти от меня. Нет, скорее просто ностальгия защипала в горле; может, знакомый запах, может, движение. Приятно было бы улыбнуться, услышав, что я до сих пор говорю во время секса одни и те же слова или что-то вроде того. Но я, как назло, абсолютно не помню, что говорил ей тогда, и говорил ли вообще. В то время это мало имело значение. После этого случая мы старались не пересекаться. Почему-то казалось, что следующая встреча перевернет все с ног на голову. Может, мы бы даже вновь начали встречаться, но это означало бы ее уход из семьи. Ей этого не хотелось. Не хотелось, чтобы их обоюдное доверие дало трещину именно с ее стороны. Напоследок она осчастливила меня новостью о том, что ее муж знает про нас абсолютно все (кроме этой ночи, конечно же). Он читал мои сообщения ей, проникал в мои мысли, видел то, как я от нее зависим. Нет, ну, ни х*я себе! В моменты едкого одиночества – как сейчас над этими противными бумагами, белой пеленой укрывшими стол – я бесконечно на нее злюсь. Почти ненавижу. И злость каждый раз равна количеству выпитых мной чашек кофе. Я не могу освободиться от нее; от ее шелковистых волос, от огромных карих глаз, так похожих на тот самый чертов кофе, болтающийся в желудке. В такие моменты я готов даже биться головой об стену, чтобы вытрясти из нее, наконец, надоевшие мысли о ней. Чтобы не настигали в самый неподходящий момент, чтобы прекратилась зависимость, чтобы эти глаза перестали видеться мне в каждой чашке этого гребаного черного кофе! Яркое, грубое «Прочь!» сквозь полумрак, в который погружается кабинет, когда я звонко хлопаю крышкой ноутбука. Прочь из моей головы, о, моя неудавшаяся «amore eterno»! Прочь из моей головы и, желательно, еще и из сердца, хотя оттуда ты вряд ли когда-нибудь сгинешь. Я готов умолять, угрожать, падать на колени, лишь бы ты сделала это. Прочь из моей головы... Если ты только слышишь меня.. Оборвав провода, спутав карты, фигуры сметая с доски... Разбивая шлагбаумы на полном ходу... Оставляя разрушенными города... Прочь...