Болеро

      Середина XIX века. Лондон.       — Эй, не отставай!       — Не могу, я устал.       — Брось…- Джон Морис, пятидесятилетний джентльмен, отодвинул шляпу на затылок и хлопнул по плечу мужчину, заставив его выпрямиться, что тот проделал молниеносно, по привычке, — Вот… так-то лучше. Не забывай, что ты премьер, хоть и бывший. Неужели не хватит сил дойти до ближайшего паба? Мужчина рукою в перчатке убрал с лица выбившуюся волнистую прядь, поднял на того уставшие глаза и снисходительно улыбнулся:       — Это в прошлом. Сейчас я балетмейстер, а ты, друг мой — банкир. Разные, знаешь ли, профессии. Возиться целыми днями с кучей юнцов, которым взбрело в голову стать артистами балета, но при этом не имеющими подлинного желания добиться всего своими силами… Это несколько утомляет. Джон хмыкнул и возразил:       — Согласен, нелегко. Тогда тебе тем более нужно расслабиться. И знаешь… — он поскреб заросший ровно подстриженной длинной щетиной подбородок и довольно улыбнулся, — Есть у меня на примете одно местечко. Думаю, тебе понравится.       — Хорошо, пойдем, — вздохнул мужчина, поняв, что от заботливого товарища ему уже не отвертеться. Поправив на голове цилиндр, он последовал за торопливо идущим немного подпрыгивающей походкой широкоплечим Джоном, который довольно улыбался в предвкушении отличного вечера и поигрывал тростью из гибкого дерева. Стоял холодный ноябрьский вечер с характерно поблескивающими, мокрыми от дождя мостовыми, а небо было тяжелым от туч.       — Надо бы поторопиться, а то дождь собирается, — предупредил мужчина Мориса, который уверенно вел его по извилистым переулкам мимо невзрачных кабаков, ресторанов и прочих развлекательных заведений, постепенно переходящих в пустынные ряды погасших темных витрин, иногда даже имеющих заброшенный вид. Кварталы простолюдинов.       — Не волнуйся, мы почти пришли. Это место не из тех, что можно держать на виду. Тот напрягся. Неужели какой-нибудь наркопритон?       — Джон, ты же знаешь, я с такими вещами не хочу иметь дела, — сказал человек в цилиндре. Но банкир промолчал и остановился перед небольшим старым зданием в два этажа. По земле застучали первые капли дождя.       — Пойдем, к тому же дождь начался.       Мужчина снял цилиндр, и посмотрел на вывеску, на которой значилось: «Мадам Баттерфляй». В этом месте танцовщик был впервые.       Джон постучал в дверь, и с той стороны открылась узкая полоска-окошко, в которой показались изучающе смотрящие глаза.       — Добрый вечер, господа. Ваши карточки, пожалуйста.       — Вот моя, — сказал банкир, вынимая из нагрудного кармана картонку с тиснеными на ней бледно-золотыми буквами и протискивая ее в окошко, — А это мой друг. Он первый раз здесь.       За дверью на секунду все стихло, а после она открылась и джентльмены увидели пожилого мужчину в костюме дворецкого, который посторонился, пропуская их внутрь. Он отдал карточку Морису и, учтиво улыбаясь, принял его плащ, а после выжидательно уставился на спутника банкира, видимо, ожидая тех же действий и от него.       — Ах, да, простите… — спохватился тот и поспешно снял с головы цилиндр, позволяя волнистым чёрным волосам, собранным в хвост, упасть на плечи. Снял плащ. Отдав верхнюю одежду, они прошли вглубь помещения по тёмному коридору, и оказались в ярко освещенной гостиной, где, среди роскоши отделанной шелками и бархатом мебели и гобеленов, развлекались молодые полуобнаженные красавицы и мужчины. Одни играли в азартные игры, перекидывались шутками и заигрывали друг с другом, другие же были заняты более интимным делом и нередко скрывались от посторонних глаз за портьерами возле лестницы, ведущей на второй этаж.       — Ну как тебе, друг мой? Просто Вальхалла, неправда ли? — рассмеялся Джон, подтолкнув локтем спутника. Тот зашипел:       — Ты не говорил, что это твое питейное заведение — публичный дом! — тихо процедил он, сузив глаза, на что банкир снисходительно хмыкнул:       — Мне, конечно, говорили, что все деятели искусства похожи на детей, но чтобы до такой степени…       Не успел его спутник ответить на этот наглый выпад, как рядом материализовался дворецкий все с той же приторной улыбкой на лице:       — Господа уже выбрали себе девушек? Или вас интересует особая группа?       — Знаете, Робинс, мы пока выпьем чего-нибудь. У вас есть коньяк? — осведомился Джон.       — Разумеется, — закивал дворецкий, — Минутку.       Друзья сели за столик неподалеку от других гостей так, чтобы иметь их в поле зрения. Спустя минуту пришла аккуратная официантка с розовой подвязкой на выглядывающей из разреза подола ножке и поставила перед ними две рюмки коньяка и графин с ним же.       — А знаешь, здесь не так уж и плохо, — заметил премьер, глядя на уютную, роскошную обстановку. Постепенно он начинал привыкать к атмосфере беззаботных наслаждений, пропитанных запахами дорогих духов девушек-проституток, которые, похожие на изящных фарфоровых кукол, смеялись и любезничали с посетителями. Это отчасти напоминало ему его родину — та малая толика духа удовольствий, что витала в воздухе ветров тех мест, в которых он купался будучи еще ребенком.       — Вот и я тебе о чём, — проворчал Морис, поднося ко рту рюмку с коньяком, — Лучшего места не найти. Тебе следовало бы почаще выбираться из своего балетного класса. Эти, глядишь, и поженственнее твоих зелёных девчонок-балеток будут, а?       — Они — мои ученицы.       — Да брось, Эд. Можно подумать, твое сердце не начинает биться чаще при виде этих тонких шеек и изящных ног, — засмеялся Джон, — В этих ангелах есть некое тайное очарование, я согласен, однако… — он покосился на резвящихся пышногрудых девушек, — Это не то, что нужно нормальному мужчине.       Тот промолчал, не желая переубеждать товарища. Что бы тот ни говорил, но ни разу ещё премьер не ловил себя на том, что заглядывается на своих учениц. Это был просто абсурд. Он знал, что его может привлечь только талант. Искренний, бессознательный, горящий, словно свеча на ветру. Тогда бы для него не имело значения, в кого он влюблен, и что про него будут говорить. Все эти минусы меркли бы на фоне того, что способно создавать новое, ранее неизведанное никем.       — И вот что я тебе скажу… — начал уже слегка опьяневший Джон, когда за дверью на втором этаже раздался оглушительный грохот, а за ним звук разбившегося стекла. Кто-то что-то кричал, и среди потока брани черноволосый разобрал: «…бя купили! Ублюдок! Деньги заплатили!».       Балетмейстер подозвал стоявшего неподалеку дворецкого и спросил:       — Что там такое?       Тот огляделся и, прикрыв ладонью рот, шепотом ответил:       — Снова Парис выводит хозяйку из себя. Не желает выполнять её требования.       — Кто такой Парис?       — Это недавно поступивший к нам экземпляр… — посетитель нахмурился при слове «экземпляр», — Недурен собой, но характер просто отвратительный.       — Скажите-ка, мистер Робинс… — подперев подбородок ладонью, премьер улыбнулся, от чего его лицо с золотисто-оливковой кожей и лисьими темными глазами стало похоже на венецианскую карнавальную маску, — А возможно ли «заказать» ваш «экземпляр» на некоторое время?       Лёгкое изумление отразилось на лице дворецкого, но тут же было спрятано за услужливой улыбкой.       — Конечно, сэр, но… вы же понимаете… он может и не согласиться. Он даже к тем редким дамам, что нас посещают не выходит, а уж к мужчине…       — А вы постарайтесь, — промурлыкал тот, — Я заплачу столько, сколько потребуется.       Глаза дворецкого загорелись в предвкушении скорой наживы.       — Сию минуту, господин, мне нужно сообщить хозяйке… — и он стремительно направился к лестнице.       — Чёрт возьми, Эд, ты в своем уме?! — вытаращил глаза Джон, с громким стуком опустив рюмку на стол, — Неужели ты…       — Тихо, Морис… — улыбнулся тот, — Я просто хочу на него посмотреть. Что он здесь делает один, среди девушек? Тебе не кажется это странным?       — Нет. Почему мне должно это казаться странным… — проворчал банкир, — Какой-нибудь оборванец, купленный на черном рынке и приведенный в терпимый вид.       — Но это же заведение для мужчин.       — И что? Ох, Эд… ну ты как с неба свалился, не иначе! Можно подумать, мало в Лондоне извращенцев, предпочитающих юных мальчиков. Или же мадам Баттерфляй надеялась расширить клиентуру до женщин при помощи этого сорванца.       Наверху постепенно стало тихо, а после дверь отворилась, и из комнаты вышла высокая ширококостная женщина, затянутая в тугой тёмно-красный корсет, из-под которого умопомрачительными атласными воланами струился чёрный подол, приокрывающий сильные ноги, облаченные в сетчатые чулки и туфельки на высоком каблуке. Гордое, слегка недовольное лицо с густо наложенным гримом обрамляли тёмные, как смоль кудри с покачивающимися в сооруженной наверху прическе изумрудными и красными перьями. Мадам Баттерфляй была похожа на поразительную в своей вульгарности экзотическую птицу.       — Вот это куколка! — прошептал Джон, во все глаза глядя на шествующую к ним хозяйку борделя, перед которой в поклоне расступались все девушки. Похоже, банкир впервые видел эту женщину.       Его спутник изучающе посмотрел на бандершу. Да, впечатляет: от неё так и исходит неведомый магнетизм. Перед такими женщинами и преклоняют колена мужчины, из сильного пола превращаясь в послушных рабов. Однако, любить таких невозможно — только боготворить или презирать.       — Добрый вечер, господа, — произнесла она томным мелодичным голосом, и, втянув немного из длинной изящной трубки, выпустила облачко дыма в потолок, — Один из вас решил попробовать укротить нашего Париса? — она кокетливо улыбнулась, переводя глаза с щедро накрашенными ресницами с одного мужчины на другого, ища нужного из них, и в итоге протянула вперед руку в длинной кружевной перчатке для поцелуя.       — Рад познакомиться, мадам Баттерфляй, — учтиво произнес артист, едва касаясь губами пропахшей ароматным табаком руки.       — Так это вы? Ммм… — трубка качнулась в улыбающихся губах, — Вы, случаем, не тот ли самый актёр из Неаполя? Я слышала, на подмостках сейчас популярен какой-то иностранец.       — Актёр? — растерялся тот, — Нет, что вы, мадам, вы мне льстите.       — Отчего же? — она вынула трубку изо рта и расхохоталась, — Таких элегантных мужчин редко встретишь.       — Так что там насчет вашего Париса? — нетерпеливо спросил Морис, которому явно не понравилось поощрительное расположение хозяйки к его другу. Она резко повернулась, словно только что его заметила, и сказала:       — О, не волнуйтесь, мы его уговорим уж как-нибудь! Этот негодник столь же капризен, сколь и красив. Вы, господин… — она посмотрела на собеседника, — …должны пройти со мной в комнату. Парис из особой группы, и потому не появляется в общем зале, — она обвела трубкой пространство вокруг себя, показывая, что за помещение она имеет ввиду.       — Конечно, мадам, — наклонил голову тот.       — Вот и прекрасно, — улыбнулась она, — Следуйте за мной.       Они прошли через гостиную и поднялись по лестнице, прошли в ту самую дверь, откуда и появилась хозяйка, оказавшись в небольшом коридорчике.       — Подождите здесь, — сказала Баттерфляй, открыв одну из дверей. Мужчина зашел в комнату без окон, слабо освещенную масляными лампами. Ступая по деревянному полу, премьер почти не слышал своих шагов — все звуки поглощали многочисленные ткани и обивки. Даже стены были обтянуты гобеленами с изображениями различных сцен и орнаментов.       Испытывая странное ощущение исключительности в этой звенящей тишине, он сел за столик, располагавшийся в дальнем конце комнаты, чтобы вошедший не смог сразу его заметить и, откинув завитки прядей с лица, стал ждать.       Время шло и мужчине казалось, что прошел уже не один час, когда дверь открылась и в комнату ступил юноша среднего роста, шестнадцати-семнадцати лет, облаченный в расшитый золотыми нитями синий камзол времен Людовика XIV. И остановился, обводя глазами помещение в поисках того, кто пожелал его видеть.       Золотые шелковистые волосы, светлая, подобная жемчугу кожа, изящная фигура — всё выдавало в нём аристократа по происхождению, и от этого премьера ещё больше заточило сомнение в том, что этот юноша был куплен на чёрном рынке как неграмотный раб.       Наконец, ему надоело прятаться в тени, и он сказал:       — Здравствуй, Парис.       Тот вздрогнул от неожиданности и повернул голову, бросив взгляд в сторону, откуда донёсся звук. Голубые глаза с сузившимся на мгновение, как у кошки, зрачком. Мужчине внезапно захотелось рассмеяться — какой прелестник! — и он поманил его рукой.       — Подойди сюда.       Но тот не двинулся с места, продолжая буравить его взглядом.       «Ах, вот ты как…», — сузив глаза, с улыбкой подумал премьер и промолвил, делая более властный тон:       — Я же сказал, подойди сюда. За тебя заплатили деньги, — и увидел то, что и ожидал: в лазоревых глазах появилась ярость, и гордость — отпечаток которой был в каждом движении, казалось, стала еще более явной.       «Вот ты и попался», — он смотрел, как юноша с холодным выражением лица приближается к нему и подивился его утонченной красоте. Невольник был похож на принца, по чистой случайности оказавшегося в этом забытом Богом месте с претензией на роскошь.       — Извини. Садись, пожалуйста, — кивнув на место напротив себя, предложил премьер, решив смягчить тон. Своего он уже добился — юнец не сбежал, хлопнув дверью, а значит, у него есть шанс немного сдерживать его негодование.       Парис на мгновение замер, после чего сел. Хоть «принц» и старался держаться невозмутимо, но артист заметил неугасающее в глазах лёгкое удивление, прежде чем тот надменно опустил их вниз.       — Что такое? — спросил он, глядя на юношу.       — Обычно те немногие, к кому я выходил, предлагали сесть рядом, а не напротив, — ответил он.       Тут дверь снова открылась, и в комнату заглянул дворецкий:       — Всё в порядке, сэр?       — Да, благодарю. Если можно, не могли бы вы ещё принести нам чаю? — дворецкий кивнул и скрылся. Человек вернулся к разговору:       — Вот как? — поднял брови вверх мужчина, — Все люди разные, Парис. И я — не исключение. Однако, тебя, похоже, разочаровывает то, как я поступил.       — Вы смеетесь? — вспыхнул юноша, — Я вас не знаю, и потому не могу испытывать абсолютно никаких чувств по отношению к вам!       — Даже страх? — улыбаясь, шепотом подсказал премьер.       — Да, — ответил тот с едва заметной заминкой.       «Вот лгун», — беззлобно подумал мужчина и, внезапно вскочив на ноги, прижал одной рукой запястья юноши к поверхности стола, а другой сжал подбородок и приблизил свое лицо к его, остановившись в сантиметре и чувствуя тёплый ветер придушенного от ужаса дыхания на своём лице. Вот он — страх, так тщательно скрываемый за величественной маской Маленького Принца.       — Думаешь, я не вижу, как ты меня боишься? — шепнул он и, щелкнув юношу по носу, засмеялся, отстраняясь.       — Вы что — больной?! — после секундного оцепенения срывающимся голосом крикнул тот и вскочил на ноги, намереваясь уйти, но на его запястье сомкнулись пальцы.       — Подожди. Я тебя не собирался трогать, просто… не мог бы ты расслабиться немного? Я вроде ножа с собой не принес, — мужчина улыбнулся и «принц» фыркнул, сдаваясь, — Садись, сейчас чай принесут.       И, словно бы в подтверждение его слов, дверь открылась и вошел дворецкий с подносом.       Парис сел обратно, все также глядя куда-то вниз, при этом держа спину неизменно ровно. Аристократическая осанка, которой не научишь за короткий срок.       — Ваш чай, — дворецкий поставил перед ними чашки, заварочный чайник, молочник и сахарницу, после чего с поклоном удалился.       Несколько минут прошли в абсолютной тишине.       — Почему ты все время смотришь вниз, а не на меня, даже когда я с тобой разговариваю? — поставив наполовину выпитую чашку на блюдце, спросил мужчина, —       Я что — так уродлив?       Парис, помедлив, поднял глаза: мужчина двадцати трех — двадцати шести лет, с золотистой оливковой кожей, тёмными раскосыми глазами и тонкой улыбкой, что делало его лицо похожим на красивую карнавальную литую маску. Смутно знакомую маску. Крутые волны волос были собраны сзади в низкий хвост длиной до лопаток, и несколько тонких локонов, выбившись, свисали на лицо. Он их постоянно отодвигал, дабы не мешали смотреть. Облаченный в тёмно-коричневый сюртук стройный, но крепкий стан выдавал, что этот человек ведёт подвижный образ жизни. Хитрая и, вместе с тем, ласковая улыбка вновь появилась на лице незнакомца, и Парис, отвлекшись от изучения, вновь опустил взгляд вниз.       — Ну вот, снова спрятал глаза. Ты неисправим.       — Зачем вы меня вызвали? — спросил юноша, — Если вам не нужно мое тело, то чего же вы тогда от меня хотите?       — А ты что — так горишь желанием, чтобы я хотел что-то от твоего тела? — засмеялся тот, — Мне так не показалось.       — Правильно, что не показалось! — раздражённо отрезал «принц», — Чего, в таком случае, вы хотите?       — Я хотел с тобой поговорить.       — О чём?       — О том, почему такой аристократ, как ты, оказался в этой дыре, — Парис быстро поднял взгляд, изумленно глядя на улыбающегося типа на том конце стола.       — Откуда вы знаете, кем были мои родители?!       Мужчина усмехнулся и пригубил из чашки остатки чая.       — Твоё тело мне рассказало об этом.       — Что? — Парису показалось, что его щеки вспыхнули и он мотнул головой, пытаясь стряхнуть волнение. Откуда только этот тип взялся?!       — Для начала я представлюсь: меня зовут Эйдн Ли. А от кого ты происходишь?       — Парис Роззерфилд. Кто вы такой?       Эйдн Ли склонил голову набок:       — Ну, наконец-то я увидел твои глаза. Прогресс…       — Не уклоняйтесь от ответа! Как вы меня нашли, и откуда знаете о моём происхождении?       — Я тебя не искал, — ответил Ли, — Я просто пришел сюда с другом, но, услышав о тебе — юноше среди толпы взрослых девиц, заинтересовался, что ты здесь делаешь в таком гордом одиночестве. Поэтому решил тебя вызвать и поговорить. Ты расскажешь мне, как ты здесь оказался?       — Вы что — из полиции? — спросил в ответ юноша, подозрительно прищурив глаза.       — Нет. Всего лишь обычный гражданский.       — Ваша фраза о том, что моё тело рассказало вам о том, кто я… что вы имели ввиду?       — Твоя осанка не характерна для простолюдина. Даже если бы тебя купили на чёрном рынке, научить бессознательно держать так идеально спину за столь короткий срок невозможно. Ты же здесь не так давно, верно ведь?       — Верно… — изумленно глядя на него, проронил Парис.       — Ты продолжал держать спину даже когда я сделал вид, что хочу тебя поцеловать, — и продолжал, не обращая внимания на вспыхнувший досадой взгляд голубых глаз, — Это уже привычка. К тому же… — он улыбнулся, — Твоей надменности и гордости позавидует даже принц, так что нет никаких сомнений, что ты происходишь из знатной семьи. Что ты здесь делаешь, и где твои родители?       — У меня нет родителей, — ответил Парис, — Мать умерла при родах, а отец продал меня за долги, чтобы его не убили. После меня перепродали мадам Баттерфляй, в этот публичный дом.       — Роззерфилд?.. — задумчиво проговорил Ли, — Граф Кайл Роззерфилд?       — Верно.       Эйдн посмотрел на Париса, и тому показалось, что в тёмных глазах мелькнуло сожаление.       — Мне очень жаль Парис, но… твой отец погиб месяц назад. Все газеты писали об этом. Его застрелили жандармы во Франции, когда он пытался переправить что-то незаконное сообщникам.       — Что?.. — в расширившихся глазах словно бы пропал блеск и обозначилась темнота. Ли понял, что у юноши шок.       «Чёрт, вот же сказал!..» — с досадой на себя подумал он, и, утешительно тронув руку юноши, заставил его очнуться.       — Ты в порядке?       — Я… да… Да, я в порядке, — медленно ответил он, убирая руку, — Я… нисколько не жалею о его смерти.       — Не говори так, — покачал головой Эйдн, — Каким бы он ни был, он — твой отец. Благодаря ему и матери ты сейчас живешь на этом свете.       Светлые брови сошлись на переносице.       — Да?! — внезапно, словно сойдя с ума, вскочив, закричал Парис, ударив кулаком по столу так, что одна из чашек подпрыгнула и, свалившись со стола, разбилась, — Жизнь?! Быть проданным собственным отцом, работать в публичном доме, ублажая похотливые морды ублюдков — это, по-вашему, жизнь?! Да лучше б я принял смерть от его руки, чем это!!! — и осекся, внезапно ощутив мягкую шерсть сюртука на своей щеке и лёгкое давление обвившейся вокруг его плеч руки.       — Тише, Парис, тише… Я понимаю, в какой ты обиде на своих родных. Возможно, это и имело бы смысл, будь они живы, но их уже нет, — сказал артист ему в волосы, сдерживая затихающие, безумные попытки всё разгромить.       — Я… понимаю! Пустите, — наконец услышал он и разжал объятия. Тот отшатнулся, с каким-то мрачным смирением глядя на него исподлобья, но Ли видел, что аквамарин глаз под чёрным росчерком ресниц предательски налился солёной тяжестью, — Я рассказал вам всё, но ничего не знаю о вас, — хрипло и тихо проронил Парис, — Вы появились из ниоткуда. Кто вы такой?       — Я расскажу тебе, присядь, — улыбнулся Эйдн и сел обратно, на диванные подушки, — Как я уже говорил, меня зовут Эйдн Ли…       — Это я уже слышал! — оборвал его Парис, — Чем вы занимаетесь, в каких кругах вращаетесь… кем вы являетесь?       — Я балетмейстер, — ответил черноволосый и увидел, как изумленно вытянулось лицо «принца», — Раньше я был премьером в театрах Англии.       — Так вот где я слышал ваше имя! — воскликнул юноша, мгновенно преображаясь, и засиял так, что Ли не сдержал восхищённой улыбки, — Примерно шесть лет назад! И… я ведь даже видел вас на сцене! Эйдн Ли — легенда балетного искусства девятнадцатого века!       — В этом нет ничего удивительного. Тогда был расцвет моей карьеры, и я выступал в крупнейших театрах по всей Европе.       — А сейчас разве не выступаете?       — Я решил, что это не моя роль. Сейчас я обучаю молодых оболтусов, как не упасть с пуантов, — засмеялся мужчина, — И некоторые за полтора года обучения так и не научились держать спину и голову, как ты.       — В детстве я немного обучался хореографическому искусству и танцам… — задумчиво промолвил Парис.       — Да? — удивился Ли, — И сколько же времени ты занимался?       — Совсем немного. Год.       — И так держишь спину?       — Не думал, что это большое достижение.       — Встать! — вдруг скомандовал тот и юноша от неожиданности вскочил.       — Что вы…       — Ну-ка, пройдись.       — Что?!       — Пройдись, говорю.       «Принц», изумленно глядя на Эйдна, прошелся из конца в конец комнаты.       — Неплохо… — пробормотал Ли, наблюдая за движениями юноши, — Должно быть, у тебя хорошая пластика и гибкость. Сними туфлю и вытяни носок.       Парис послушно разулся и, выпрямив ногу, оттянул носок так, что он выгнулся внутрь стопы.       — Очень даже неплохо, — улыбнулся балетмейстер, — Парис, ты никогда не думал стать артистом балета?       — Что?.. — обувающийся Парис удивленно посмотрел на него.       — Ты не хотел бы обучиться искусству балета?       — Обучиться?       — Я мог бы тебя сделать своим учеником.       Юноша пару секунд молча смотрел на него, а после сказал:       — Сейчас у меня нет свободы, и я не волен что-либо выбирать.       — Так вот в чем дело… Все дело в мадам Баттерфляй? — спросил Ли.       — Да.       — Что ж, думаю, с этим мы как-нибудь справимся, — сказал артист, вставая на ноги и направляясь к двери.       — Что вы имеете ввиду? — Парис непонимающе смотрел в спину, обтянутую темной тканью. Мужчина остановился и повернув голову, сказал:       — Она же тебя купила, верно? Значит, смогу и я, — дверь хлопнула, закрывшись. Звук оставил после себя сотни отголосков в голове.       «Она же тебя купила, верно?»       «…купила…»       Парис зажал уши ладонями.       «Когда же… я перестал быть человеком и стал вещью?», — с горечью подумал он. —       «Неужели все, что произошло со мной — не было сном?.. Не было кошмаром».       Да, его действительно продал собственный отец. Усыпил и продал вонючим ублюдкам из крупной преступной шайки, которым был должен. После появилась эта пахнущая дешевыми духами и табаком путана — Мадам Баттерфляй, а теперь…       Парис оттянул шелковый бледно-голубой шарф, завязанный на шее бантом — Баттерфляй в приступе ярости затянула его так, что он сдавливал горло и душил.       …появился еще и этот странный тип. Эйдн Ли.       Несмотря на то, что он им восхищался когда-то в детстве, видя на сцене знаменитого театра Ковент-Гарден, сейчас этот мужчина не вызывал у Париса ничего, кроме опасения. С чего бы вдруг он так о нем заботится? Разве сейчас, в наше время, бывают люди, которых можно назвать человеком чести?       Они видят друг друга впервые как обычные люди, а тогда, семь лет назад, между их социальными и авторитетными положениями была огромная пропасть. А тут вдруг, всего лишь после часа разговора он решает выкупить его — Париса, совершенно незнакомого человека.       Его отец говорил когда-то, что все гениальные и даже талантливые люди странные, нередко больные, с душевными отклонениями. Эйдн Ли был гением, гением танцевального искусства. Какова вероятность, что он не какой-нибудь извращенец и выкупает такого юнца не для собственных развлечений?       «Получается, я буду обязан ему, — подумал Парис, вставая с дивана и направляясь к выходу из комнаты, — Я не хочу зависеть от кого-то. Тем более, от того, кого я знать не знаю», — он толкнул дверь и, выйдя в коридор, увидел стоящих там мадам Баттерфляй и Эйдна Ли. Они о чем-то тихо переговаривались, но, заметив его, замолчали.       — Парис, — сказал балетмейстер, — Собирайся и выходи на улицу.       Глаза юноши расширились.       «Что?! Неужели…»       — Мистер Ли! Мы еще не обсудили…- возмущенно взвизгнула Баттерфляй, но мужчина ее прервал:       — Я вам уже все сказал, мадам. Я не мошенник, чтобы вас обманывать, — тон, как отметил Парис, был слегка сердитый. Видимо, эта стерва крепко вцепилась в него.       «Как же, она лишится значительного числа клиентов!», — с каким-то злым торжеством подумал юноша, толкая дверь одной из комнат, снимая вычурный, фальшивый, под старину камзол и надевая свою обычную одежду — черные брюки, сероватую рубашку и старую, видавшую виды темную куртку. По его подсчетам, из-за него в этот бордель приходило человек десять, если не больше. Порой, проходя по коридору, он видел их мельком, ловил на себе скользкие жадные взгляды и ему становилось страшно. Кошку не убьешь одним ударом, но он боялся, что в один прекрасный момент он все же попадется одному из них в руки, и тогда…       Парис надел серую фуражку, пряча под нее волосы. Однажды, возвращаясь из отделения полиции, где хорошо знакомый бандерше офицер проверял регистрацию проституток Баттерфляй, его уже попытались остричь, крича, что кончились золотые нитки и нечем вышивать ковры. Теперь он скрывал свои волосы всякий раз, как выходил из дому, пускай и в извечном сопровождении надзирателей. Помимо этого, приходилось мазать лицо в некоторых местах сажей, но на сей раз Парис решил обойтись без этого, потому что прогулка ему предстояла отнюдь не пешая. ____________       Эйдн Ли вышел на улицу. Стемнело и возле дома не было никого видно.       «Неужели сбежал?» — подумал он, но тут же услышал:       — Меня ищете?       Повернувшись, он увидел тесно прижавшегося спиной, почти слившегося со стеной дома юношу и не мог поверить, что этот бедняк и оборвыш, на кого он потратил несметную сумму, был тем самым утонченным красавцем-принцем, которого он видел в комнате на втором этаже.       — Парис? Это ты? — изумленно проронил Ли и подойдя, взял юношу за подбородок и повернул лицо к слабому свету, лившемуся из зашторенного окна борделя «Мадам Баттерфляй». Приподнял надвинутый на глаза козырек фуражки. Да, он.       — Зачем ты спрятал волосы? Ты без них сам на себя не похож, — спросил Эйдн.        Я их спрятал, потому что еще не намерен с ними расставаться, — мрачно ответил тот, отворачивая лицо от света, — В кварталах бедняков по-другому нельзя.       — Что ж, хорошо. Если тебе так спокойнее, оставь как есть, — сказал артист, — Идём, нужно добраться как можно скорее. Время позднее, а путь не близкий.