Двенадцать ступенек или Змеиная вуаль

Двенадцать ступенек, десять ступенек, семь, пять, три… Она вихрем влетела в маленькую темную комнатку под самой крышей замка. Протяжно лязгнул заржавелый засов – она запирала все двери, за которыми когда-либо находила себе приют. Прижавшись спиной к холодной стене, она медленно сползла вниз на каменный пол. Голова кружилась, руки дрожали, горло сводило в спазмах: она не могла вымолвить ни слова. Сердце неистово билось о ребра, словно пойманная птичка о прутья клетки. Все ее мысли поглотил один единственный вопрос, пульсирующий в ее воспаленном сознании в унисон с бешенным сердечным ритмом: поверил ли ей лорд Бейлиш? Она подняла затравленный взгляд и спешно оглядела маленькую пыльную комнатку, будто ища невидимых шпионов и соглядатаев, которые могли бы нашептать Мизинцу, где проводила время его прелестная дочурка. Слава Семерым и Безымянным, в ее временном убежище никого не было. Но она помнила: всегда нужно быть осторожной. «Алейна, милая, даже у стен есть уши» - говорил ей Мизинец в столь редкую для него минуту откровений. А она ему верила. Верила...Верила? Верила! Губы скривились в надломленной презрительной усмешке. Она ему верила! Но теперь, теперь то она видела, что снежный замок обещаний лорда Бейлиша готов растаять при первых лучах восходящего солнца. А когда солнце взойдет – и игра престолов достигнет своего апогея – в ход пойдут все фигуры на шахматной доске Семи Королевств. В том числе и она - драгоценный ферзь Петира Бейлиша. О да, ферзь, незаменимая фигура, уникальная фигура, опасная фигура…Наверное поэтому Мизинец предпочитал ласково называть ее своей королевой, делая ее такой же уязвимой и беспомощной как король. Так она была его королевой? Он любил ее как родную дочь? Он любил ее как женщину? Ложь. Ложь-ложь-ложь. Вся ее жизнь была ложью. Она упивалась ею сама и самозабвенно дарила ее другим. Ложь медом стекала по ее губам, таяла на языке кусочками сахара, прилипала к зубам, деснам, комом вставала в горле. Она дышала ею. Она была ею. И потому она жалела себя, убеждая, что все то отвратительное вранье, что изящно слетало с ее медовых уст, имело свое оправдание. И, замкнувшись в жалости к себе, тешила себя грезами о прошлой своей жизни, летней, счастливой, которая обязательно настанет вновь. Вот только зима пройдет и... Она верила-верила-верила в это. Старалась изо всех сил. Убеждала сама себя, погружаясь все глубже в темный омут своих заблуждений. И эти оправдания и мечты каменными плитами складывались в прочную стену, отгораживая ее от враждебного мира, от горькой правды и бури потерь. Все выше и выше, выше и выше, пока она не забыла, что скрылось от ее глаз за холодным камнем. Но постепенно сквозь зазоры между плитами стал проникать свет. Сначала бледные белесые лучи: мерное сияние подозрений, искры намеков, вспышки боли и разочарований… Она закрывала глаза, затыкала уши, стараясь спрятаться в своем идеально прекрасном, абсолютно безопасном и бесполезно лживом мире. Но свет не отпускал, разгораясь все ярче и ярче, резал глаза, пронзал сердце и бередил душу – и вот она уже не могла не смотреть. А когда она, наконец, открыла глаза, все оказалось совсем не так, как должно было быть. Не так, как говорили ей и лорд-отец, и леди-мать, и благочестивая септа. Не так, как сулили девицы-подруги и придворные дамы. Не так, как поется в балладах и песнях. Не так, как обещал Мизинец. О да, мир оказался совершенно другим: враждебным и равнодушным, жадным и лживым, противоречивым и несправедливым, подавляющим и ломающим, кровавым и кровожадным. Он предстал пред ней во всей своей жестокой отчаянной наготе! И тогда она поняла: если она желает вернуться домой, то в этом новом мире придется не просто учиться держаться на плаву, не опускаясь под толщи мутной холодной воды. В этом новом мире придется плыть против течения, самой взбираться на крутые скалистые берега, продираться сквозь терновые заросли, брести по пыльным пустынным дорогам. А еще играть…играть в самую отвратительную и самую притягательную из всех известных миру игр. И вот она сделала в ней свой первый ход. Сбросив с себя ложь и летние грезы, словно змеиную кожу, она соткала из нее тончайшую прозрачную вуаль, что укрыла ее от подстерегающих за каждым поворотом опасностей и взгляда холодных малахитовых глаз. Она не верила больше в свои оправдания, воспоминания и мечты. Прошлую себя – слабую и красивую, глупую и счастливую – она сделала своим щитом и мечом, лекарством и ядом. Прошлая она одной своей солнечной улыбкой причиняла ей настоящей жгучую боль, но это было даже хорошо. Ведь эта боль служила доказательством ее существования. Доказательством того, что она не умерла вместе с отцом, матерью, братьями и сестрой, что не захлебнулась в тихом омуте собственной лжи, не погибла в тонких, но крепких паучьих сетях лорда-хранителя Долины. Она тихо выдохнула, закрывая глаза. "А что если лорд Бейлиш, проклятый Мизинец, ей не поверил?" От этой мысли ей хотелось кричать до хрипоты, выть, кидаясь на стены, царапать равнодушный камень, ломая ногти, стирая подушечки пальцев в кровь. От этой мысли было отчаянно страшно. Он умен, он хитер, он поймет, что его пешка-королева не так послушна, как хотелось бы, и тогда…! Глубокий вдох, глубокий выдох. Нет-нет, все хорошо. Все было, есть и будет хорошо. Она больше не Санса Старк: летние улыбки, слезы в подушку, ссоры с сестрой, рыцарские баллады, наивные мечты, глупые влюбленности и глупые предательства остались в прошлом. Похоронены под толстым слоем снега и крови. А она теперь сильная. Она теперь смелая. Она бесстрашная и безжалостная. И никто ее не остановит – она вернется домой. Ведь зима была близко, зима текла по ее венам, защищала ее сердце и душу так же надежно, как и змеиная вуаль изо лжи и полуденных грёз скрывала ее настоящую от посторонних взглядов и кинжалов ее врагов. Глубокий вдох, глубокий выдох. Дыхание выровнялось. Сердце больше не грозилось вырваться из грудной клетки раненной пташкой. Липкий страх медленно стекал по ее коже, покидая ее тело, ее разум. Она медленно встала, отряхнула платье и поправила прическу. Пора было спускаться вниз. Ее ждал мир, полный подстерегающих за каждым поворотом опасностей, кровавый и беспощадный; ее ждал испытующий и насмешливый взгляд холодных малахитовых глаз. Но она верила, она знала. Однажды и мир, и лорд Бейлиш не устоят. Она мысленно завернулась в свою тонкую змеиную вуаль и сладко улыбнулась. Эта улыбка вышла будто бы искренней, почти что чистой и настоящей, совсем как высокое безоблачное небо в середине лета. Но нежный изгиб ее молочно-белой шеи словно таил в себе некое сокровенное обещание, тяжелые витые локоны, обрамляющие целомудренный вырез платья, излучали невинное кокетство, а в уголках ее лилейных губ прятался томящий дурман. Лорд Бейлиш не устоит. В его далекой юности, опаленной солнцем и омытой чистыми водами Речных земель, даже Кейтилин Старк не улыбалась слаще. Три ступеньки, пять ступенек, семь, десять, двенадцать…