Чёрная роза

Из темноты за ними следили глаза. Словно два огромных светляка, они вспыхивали то там, то здесь. Неотступно следовали за Хранителями на пути через темные коридоры Мории, но ни разу не мелькнули ближе, чем в дюжине шагов. Иногда чутким на слух эльфам удавалось уловить на расстоянии шлепанье босых ног по каменным плитам. И тогда по очереди они возвращались в хвост отряда – убедиться, что кто-нибудь из хоббитов не заплутал в многочисленных переходах. Перспектива искать потерянных спутников в гномьих глубинах, наделенных самой мрачной репутацией из возможных, не внушала энтузиазма. Более того, от одной мысли о ней волосы на затылке вставали дыбом, а руки начинали нервно подрагивать. Никто бы не признался вслух, что от копей веяло не только затхлым запахом подземелья и местами – залежавшихся трупов, чьи косточки давным-давно обглодали гоблины и прочая нечисть, обитающая вдали от света. От павшего царства гномов разило смертью. Она дышала им в спины, выглядывала из-за углов, смотрела пустыми глазницами колодцев. Жадность копала эти недра, гордыня ставила подпоры, высокомерие пробовало на зуб добытые камни и демонстрировало дорогой металл. Богатство затмевало разум. Затмило его здесь, после – и в Одинокой Горе. Расплата не заставила себя ждать. Морию заполонили гоблины и орки. Эребор пал под натиском Смауга, на сотню лет превратившись в вожделенную мечту искателей золота и приключений. Однако убить дракона оказалось проще, чем разобраться с ордой темных тварей. Да и только ли тварей? Кто знает, что за древнее зло пробудилось на дне пещер? Что обитало в старинных проходах? Пронырливый преследователь явно боялся чего-то сильнее мечей Братства, потому шел шаг в шаг, не теряя из виду остроконечной шляпы Митрандира. Итильвэн старалась держаться середины строя. К ее стыду, она – воительница, перебывавшая в бессчетном количестве переделок – не могла справиться со страхом, который сворачивался в груди комом и делал конечности деревянными. Стены давили на нее, в голове мутилось от спертого воздуха. Тьма сопровождала неотступно, и даже свет на конце посоха волшебника не справлялся с ней. Элберет, она ведь отгораживала себя от остальных эльфов! И равнодушнее к цветочкам, и без солнца не чахла, и неприхотливее – точь-в-точь пустынная колючка! Века в Минас-Тирите не прошли даром – там любая остроухая принцесса очеловечится. Другое дело лихолесец. Аранена Эрин Гален, синду по крови, с младенчества вскармливал грудью Лес. Леголас жил среди нандор, в их бескрайнем королевстве скрюченных дубов и песен о сиянии звезд. Связь с природой, не сомневалась эльфийка, стоила для него куда больше любого из сокровищ Мории: он пел о небе на привалах, пытался разговорить камни при переходе через земли Эрегиона, по дороге выспрашивал у деревьев о враге. Отчего-то вдруг вспомнилось, как молодняк ивняка тянул к нему тонкие прутики, откликаясь на шепот на непонятном для нее наречии лесных эльфов, как приветливо шелестела листва при прикосновении длиннопалой ладони к стволу. Он удивительным образом оживлял мир вокруг. И, если это не звалось магией, Итильвэн вовсе отказывалась верить в ее существование. Не растерял аранен присутствия духа и сейчас, хотя время от времени до нее доносился озабоченный шепот Арагорна, подстегивающего друга не сводить глаз со света впереди него. Леголас отшучивался: какая, мол, польза от сосредоточенности на огоньке старика, ему справнее крутить головой из стороны в сторону – глядишь, чего поинтереснее спины следопыта попадется. Человек хлопал его по плечу под смешок топающего за ними Боромира. Митрандир, ворча из-за замечания о старости, оглядывался на процессию. Седые брови сводились к переносице, и, поравняйся с ним эльф, волшебник наверняка бы треснул его посохом по златовласой макушке – настолько лютым было выражение. От бурной реакции хихикали хоббиты – уж кто-кто, а они считались мастаками по части игры на нервах мага в сером балахоне. Лишь Гимли фыркал в неодобрении на невинные шутки двух друзей: неподходящее место, неподходящий час. Оно и понятно. Увеселительный по его задумке визит к родичам стремительно перевоплощался в поход на братские могилы. По мере продвижения к выходу из величественной западни им нередко попадались скелеты в гномьих доспехах. Кое-где грудой валялось брошенное оружие, книги, походная утварь. Из прогнивших дверей торчали топоры и стрелы. Ультэ предприняла с десяток попыток высказать спутнику слова сочувствия, однако заготовленные фразы растворялись на языке. Ей мигом приходили на ум полыхающие деревни Гондора, трупы, пригвожденные копьями орков к мостовой Осгилиата, головы на пиках. Выжившие воины, глотая тошноту, собирали их после возвращения города... У некоторых не осталось ни тела, ни чеканного жетона – о них напоминала всего-навсего короткая надпись с именем на могильной плите. Никакое слово не способно сгладить скорбь. День сменялся ночью. Ночь плавно перетекала в утро. К зловонию смерти примешался отвратительный смрад безысходности: копи не думали заканчиваться. Мрачнел Гэндальф, Арагорн равнялся с ним не в пример чаще прежнего для тихого спора о маршруте, Гимли бранился на обоих. Остальные в перебранки не лезли: толку от них не на грош, разве что шума лишнего наделают. Куда им, четырем хоббитам, двум эльфам и гондорцу, разбираться в лабиринтах морийских коридоров? За резкими поворотами ведунов бы уследить, не зазеваться на мостах через пропасть – и то ладно. Когда в очередной раз скомандовали располагаться на отдых, Илверан едва не запустила свою котомку с лестницы от досады. Отдых! Ей не нужно восстанавливать силы, она умирает без ощущения снега на коже, без ветра, пронизывающего сквозь одежду! Сколько еще им плестись в непроглядной тьме? Она взглянула на хоббитов, покорно раскладывающих котелки с тарелками, и почувствовала, как вспыхнули щеки. Воля у них необъятная, несмотря на маленький рост. Копошатся, трудятся, улыбаются. Не страшно им что ли? Страшно! Почище ее пугаются внезапных стуков или ссыпающихся с высоких потолков камешков. С чего это она завелась, в самом деле? От паники вовсе разум помутился! Вон Сэм ловко орудовал ножом, как ни в чем не бывало – картофель в похлебку нарезал. Рядом водил носом Пиппин. Добродушный садовник погрозил ему увесистым половником: — Не мешайся, Пип! Мэрри засмеялся в кулак. — Не мешайся, Пип! – гнусавым голосом передразнил он. — Задам я вам! – замахнулся на братьев Сэм, заметив пропажу выложенной заранее моркови. Молодые хоббиты пожали друг другу руки и, не сговариваясь, спрятались за Боромира. Сдружиться они успели крепко, поэтому липли к гондорцу репьями. А он и рад содействовать: меч держать научит, подогретой лепешкой поделится, историю какую расскажет, где-то приукрасит, где-то недоскажет. Экий молодец, ни дать ни взять старший братец в действии! Будь с ними Фарамир, пустился бы в ностальгирующие вздохи. Мужчина потрепал их по курчавым волосам, прежде чем отвесить по затрещине. — Расшалились, негодники! Мэрри с Пиппином одновременно охнули. — Заслужили, – пожала плечами Ультэ в ответ на их жалобный гомон. – Я возьму первые часы, Митрандир? Волшебник кивнул. Он кивнул бы на любой вопрос: слишком далеко отсюда витали его мысли. Леголас не спал. Может быть, ему не давало покоя «живое» подземелье, сплошь и поперек состоящее из непонятных звуков. Может быть, тревожила память о доме – перед уходом из Имладриса Элрохир по секрету сообщил, будто аранен отправляется в самоубийственный поход без дозволения прибывших с ним членов совета Лихолесья. Хуже того – без позволения своего короля, до которого никакая быстрокрылая птица не успела донести весть о своевольстве сына. Или, под стать Итильвэн, его терзало дурное предчувствие – необъяснимо внезапное, напрягающее мышцы до предела, изводящее неопределенностью. Эльфийка не хотела гадать. Заговаривать с ним – подавно. Достаточно нахваталась тайн на Карадрасе. До окончания эпохи не разгрести. — Ты имеешь право ненавидеть меня, Энтэль. Она с трудом подавила порыв рассмеяться. — Твоя правда, – последовало согласие. Позади раздался шорох. Итильвэн поднялась, стремясь спастись от бесполезного разговора бегством из помещения. Пусть ее разорвут орки, пусть она разобьется о скалы при падении – что угодно, только бы он держался от нее на расстоянии. — Надел маску, изволь носить постоянно, – произнесла она озлобленно. – Не угождай мне исключениями. Закутавшись в плащ, она выскочила на нижнюю ступеньку. По Мории гуляли сквозняки. Порой они жутко завывали, точно попадали в огромную трубу, установленную строителями шутки ради. Вой тот отталкивался эхом – и вот ото всюду путников окружал дикий оркестр безумных музыкантов. Но нынешняя «ночь» дышала относительной тишиной. – Я ни для кого не делаю исключений. До запястья Итильвэн дотронулись ледяные пальцы. Она дернулась. Лицо исказила гримаса боли. — Предатель и лжец… — Да, – безжалостно отчеканил он. – Мне попросить прощения? Внутри с возобновившимся жаром заклокотала ярость. Неужели его звали Лаэнсулом? Нет же, нет! Проклятый лихолесец просто дурил ее, вбивал в сомневающееся сердце гвоздь за гвоздем. Любимый мертв. На его могиле у итилиэнских водопадов пророс вьюнок. Старинный клен, наполовину вросший в гору, густо ронял на насыпь листья по осени. Меч, до сих пор сохранивший ржавые потеки крови, увил плющ. Жестокий аранен! Зачем он измывался над ней? Почему ворошил умолкшую за десятилетия муку? — Лаэнсул погиб, – сказала она убежденным полушепотом. Леголас ласково погладил ее по оголенной шее. — Ты веришь в это, Энтэль?.. Ультэ, вытянув ноги перед собой, оперлась на косяк давно рассыпавшейся двери. — Не спится? – поинтересовался лихолесец, не отрываясь от налаживания лука. — Ты снишься, – с насмешкой отозвалась она. — Залезь под бок к гондорцу, – посоветовал Леголас. – И я мерещиться перестану, и храп его перебьешь добротным пинком по ребрам. Легонько дзынькнула спущенная тетива. Он отложил оружие и заправил за ухо выбившуюся прядь. Братство постепенно просыпалось.