Чёрная роза

Они бежали, отчаянно неслись вперёд, изредка подбадривая друг друга короткими криками. Ноги скользили по затвердевшей от мокрого снега тропе, и подчас казалось, что в какой-то момент кто-нибудь из их отставшей компании не удержится, соскользнёт вниз, устремляясь навстречу острозубым скалам. Всё тот же мерзкий снег, уже больше походивший на дождь, больно хлестал по лицу и, тая, тонкими ледяными ручейками просачивался под одежду. Будто она и без того впитала мало влаги! Но все эти беды, Моргот побери, все эти беды были лишь детским лепетом в сравнении с нарастающим позади волчьим воем. Чем дальше проходили измученные путники, тем ближе звучало яростное рычание годной стаи. Да, они были в ярости. Их гнало вперёд не только острое чувство голода, но и желание отомстить. Отомстить за убитых Братством сородичей. Отомстить за вожака. Энтэль, щурясь, вглядывалась в тёмно-серую пустоту впереди. Она не хотела смотреть назад. Ведь позади – та же пустота. Только у той, что за их спинами, ярко-красные глаза Смерти. — Может, лихолесца им отдадим? – выкрикнул Боромир, с усердием дёргающий серебряную брошь, что удерживала ставший неподъёмным плащ. – Если удача на нашей стороне, наедятся… — При всём уважении, гондорец, неужели в твои глаза наплевала орда троллей? – голос эльфа звучал возмущённо. – Меня им на пару-тройку укусов хватит. А вам останется надеяться, что эти твари моими костями подавятся. Другое дело ты… Боромир хмыкнул и, наконец, разделавшись с застёжкой, позволил плащу упасть на снег. В его руке осталась лишь та самая серебристая брошь в виде одной половины дерева – подарок прекрасной Финдуилас. Ах, Финдуилас… Величественный морской цветок, увядший за белокаменными стенами… Вздрогнув, Энтэль с трудом отогнала от себя скорбные мысли. Не время. Не место. А мужчины всё смеялись. Могла ли она раньше хотя бы вообразить, что эти два непримиримых упрямца станут обмениваться язвительными, но всё же вполне дружелюбными колкостями? Уж, конечно, и в голову не пришло бы! Неприязнь зародилась неожиданно ещё во время Совета и продолжала разрастаться день ото дня в походе. «Общие невзгоды помирят и злейших врагов», – как-то высказался Гэндальф после очередной словесной стычки гондорца с лихолесцем. Что-то в его голосе, подозрительно напоминающее сомнение, вкупе со скептическим взглядом подсевшего к волшебнику Арагорна вызвало безудержный хохот эльфийки. Если и вечные хранители надежды не в силах уверенно говорить о дружбе внезапных противников, то, очевидно, дело пропащее, решила она. Решить-то решила, а понять причины – задача не из лёгких. Был бы Боромир гномом, подобно Гимли, – вопросы отпали бы сами собой. И причина не нужна, чтобы «обласкать» парой-тройкой забористых фраз. Извечный конфликт гордых народов, доведённый до состояния абсурда в Лихолесье и внушаемый с детских лет всем тамошним эльфам. Только Боромир никогда не относил себя к гномам, а вражда никуда не исчезала. До недавних событий. Глядя сейчас на мужчин, с задором подтрунивающим не столько друг над другом, сколько над дышащей им в спины Смертью, Энтэль испытывала почти священное благоговение. Вот так, как-то незаметно, бурлящая злость и ядовитая ненависть остались на горных хребтах Карадраса. Побоялись пойти следом. Ну и пропади они пропадом! На их месте уже потихоньку зарождалась настоящая крепкая дружба. — Он тварям поперёк горла встанет, – с широкой улыбкой заметила Ультэ, перепрыгивая небольшую щель. – Глянь на огроменный щит! — Под ноги лучше посматривай, язва! – поймав пошатнувшуюся эльфийку за локоть, хмыкнул гондорец. – Кто чуть что за этот самый щит – шмыг? — Я и не говорила, что щит плохой! Огромный, человек, ОГ-РОМ-НЫЙ! – поспешила отмахнуться Энтэль. Боромир попытался нахмуриться и тут же болезненно поморщился: мускулы на обледеневшем лице решительно отказывались работать нормально. Жизнь в окружении людей научила Ультэ понимать не одни лишь их эмоции или желание, но и ощущения. Смертные острее чувствовали жар палящего летнего солнца, пробирающие до костей порывы ветра, укусы проникающего под одежду холода. Чаще всего эльфы и за лёгкое неудобство перечисленное не принимали. Однако ж людей Эру обделил сими благодатями. Несправедливо? Очевидно. Да никому из Великих до несправедливостей дела никакого нет. Извольте, господа, довольствоваться имеющимся! Натянутая улыбка появилась на растрескавшихся губах Боромира, стоило ему заметить обеспокоенное выражение эльфийки. Он хотел подбодрить её чем-то вроде: «Бывало и хуже, знаешь ведь!» или «Об остроухом побеспокойся. У меня хотя бы борода есть!»– когда ему в руки бесцеремонно сунули маленькую флягу с металлическим витиеватым узором под горлышком. — Пей, – бросил лихолесец через плечо и, усмехнувшись недоверчивому взгляду, добавил: – Если вдруг я захочу тебя убить, то просто-напросто спихну со скалы. Зачем, скажи на милость, мне тратить драгоценные капли харадского яда на неотёсанного человека? — Дорвинионское? – поинтересовалась выглянувшая из-за спины Боромира Энтэль, втянув сладковатый запах пряностей. — Почти, – заговорщицким полушёпотом ответил Леголас Жидкость обожгла горло сладковатым пламенем. Боромир нечасто пил вино, которое, к слову, являлось любимым напитком его отца. В список его предпочтений, как любила шутить Ультэ, помимо сверкающих мечей и пышногрудых красоток входили разновидности более крепкого пойла. Впрочем, вино, щедро принесённое в жертву Леголасом, было эльфийским и, уж конечно, ему не доводилось пробовать ничего подобного ранее. Оно не прошибало до мозга костей, лишь распространяло по телу приятное тепло вперемешку с искорками бодрости. — Рыжая сосулька на подбородке таит. Я и не знал о существовании таких, – поделился наблюдениями лихолесец. В следующее мгновение его ладонь с размаху впечаталась мужчине между лопаток. – Ожил? С языка сорвался поток ругательств. Проклятый остроухий! Не угонишься за сменой его настроений в последние дни. Сначала он яростно сверкает синющими глазами – Тёмный Властелин нервно вздрагивать начнёт, – затем как ни в чём не бывало начинает сыпать шутками. За сорок с небольшим лет Боромир, к его немалому облегчению, повидал эльфов без лишка. Ему и Итильвэн, являющей собой особую смесь непоседливого ребёнка с временами задумчивой взрослой женщиной, хватало с лихвой. В начале похода он порой сравнивал её с раздольскими эльфами: похожие чёрные локоны, светлая кожа, мягкие черты лица, необычайная любовь к весёлым песенкам-стишкам. Не сказать, чтобы Боромир когда-либо увлекался историей Перворождённого народа, однако любой глупец наверняка указал бы на явное родство или принадлежность к общему племени. А лихолесец… лихолесец отличался от остальных виденных мужчиной эльфов. Он выделялся даже среди прибывшей с ним на Совет лихолесской свиты из воинов и советников. Боромиру хотелось списать «непохожесть» Лесного принца на внешность, да только вовсе не в ней дело. Неспроста хитрый Владыка Раздола, пренебрегая десятками восклицаний подданных, отправил в губительное путешествие гордого наглеца с сияющими глазами. Сколько раз он метким словом заставлял ноги измождённых путников отращивать прозрачные крылья, сколько раз становился целителем для отягчённых неподъёмным грузом душ, сколько раз поражал торжествующего противника стрелами, спасая Хранителям жизни? Будто и не властна над ним сгущающаяся над отрядом Тьма. Знал ведь, древний прохвост, кого отсылал: единственного наследника престола Лихолесья, сына короля Трандуила, имя коего заставляло нервно сглатывать многих средиземцев, и одновременно неунывающий источник бодрящего сарказма. Впервые за прошедшие недели мужчина начал осознавать, почему выбор пал именно на молодого («Мальчишка он!» – посетовал после Совета старик Гэндальф) лихолесца с возом тайн за плечами. — Молчание – знак признания правоты. Так люди любят говорить? – полюбопытствовал эльф больше для порядка, чем из интереса. — Молчание – знак согласия, лихолесец! Стыдно не знать тому, кто десятилетия со следопытами провёл! – поучительным тоном поправила Ультэ, старательно проигнорировав скребущий звук цепляющихся за лёд когтей. Тот просто пожал плечами в ответ: — Суть одна. — А слов-то меньше! – не отступала эльфийка. Из груди Боромира вырвался смешок. Какая нелепица! Две пары глаз непонимающего воззрили на него с противоположных сторон. — Эльфы спорят о людских пословицах! Чего ещё ожидать? Я научусь эльфийским словечкам? Ультэ открыла рот, намереваясь продолжить забавный спор, и промолчала, поджав губы. Её будто несказанно удивила лёгкость разговора ни о чём в ситуации, далёкой от спокойной. — Или я всё-таки уговорю Ариэн* навестить нас, – улыбнулся Леголас. — Ma la atsa**, – пробормотала Итильвэн, быстро прошагав мимо мужчин. Улыбка эльфа стала по-детски проказной. Вернув флягу с живительным напитком, гондорец последовал по спускающейся вниз тропинке, к его неудовольствию делавшейся намного уже. Вскоре под прозрачным льдом явственнее стали проглядывать разрушенные временем каменные пластины длиной около двух футов. Каждая из пластин находилась чуть ниже предыдущей, образуя своеобразные, короткие, наполовину обрушившиеся ярусы. — Ступени! – удивлённо воскликнула эльфийка, внимательно разглядывавшая камни под ногами. – Когда-то, верно, гномы вырубили их для иноземных торговцев, идущих в Морию с визитом. Умный ход – лестница вдоль скалы. И не заметишь по незнанию! Вот бы Гимли сюда! Леголас не разделял радости спутников. Чем ниже уходила ледяная лестница, тем настороженнее казались его движения, пальце крепче сжимали верный лук, на лицо едва заметной меткой ложилась тень. Догадывался ли он о некой опасности, затаившейся в гномьих шахтах, куда столь опрометчиво направились Хранители? Боромир не решался дать точный ответ. В любом случае, мысли эльфа бродили где-то далеко отсюда, и вряд ли кому-либо достало позитива назвать их светлыми. Просунув руку в скальную щель, Ультэ смело перегнулась через тропинку – Боромир и вздохнуть не успел. На дне ущелья чёрным глазом сияла бездонная пропасть. Спуститься туда представлялось мужчине сущим самоубийством. Поэтому, недолго думая, он с мрачным видом протянул раскрытую ладонь к эльфийской фляге. — Это не пропасть, человек, – произнёс Леголас, отступая от мужчины на шаг. – Пруд. — Долина Сираннон, – подтвердила эльфийка и, немного замявшись, добавила: – Лестница закончилась. «Удача не следует за кем-то вечно. Однажды она обязательно красноречиво обернётся к тебе задом», – любил говорить старый однорукий мастер по оружию, тренировавший сыновей наместника в пору их детства. Говорил и размахивал оставшимся от левой руки обрубком. Нагляднее примера не сыскать. И сейчас, замерев у оставшихся ступеней уничтоженной лестницы, Боромир проклинал правоту старика-наставника. — Тихо. Неправильно тихо, – голос Ультэ дрогнул от тревоги. – Словно… — Охота, – закончил лихолесец. Итильвэн медленно кивнула. Чуть различимый скользящий звук. Вздрогнув, эльфийка стряхнула с волос крохотные камешки. — Спускаемся. Немедленно. — Крылья в Гондоре ставил. Никто здравомыслящий не рискнёт спускаться по полностью вертикальной стене! Жить разонравилось, эльф?! — Предлагаешь дождаться, пока твари нам на плечи опустятся? Вместе скалы поцелуем. …Скрипнув зубами, Итильвэн крепко сжала кулаки. Она безумна – Кайдан часто убеждал её в этом. Что ж, каков безумец без безумных действий? Молиться бесполезно. Станут ли Валар подхватывать далеко не лучшего из бессмертных на небесную перину! Ультэ прыгнула. Воздух свистел в ушах, обжигая горным холодом. Кто-то кричал. Неизбежный удар о водную гладь. Чёрная вода обступает её, заливается в глаза и рот. Вязкая тина опутывает тело плотной сетью. Рывок к поверхности. Пальцы путаются в водорослях. Новый рывок. На дне появляется нечто белёсое, с чёрными прожилками, тянущимися к такому же чёрному… зрачку? Из носа вырываются пузырьки воздуха. Скорее! К поверхности! Тина мешает двигаться быстрее. Кто-то грубо хватает за ворот, резко вытягивает из вонючей воды. Спасительный воздух проникает в лёгкие… — …сумасшедшая! …могла погибнуть! Какой пьяный орк дёрнул тебя вниз пустой головой со скалы податься?! Разум убегающий поймать хотела?! Зря трудилась! Забыла, Моргот тебя побери, цену жизни?! – Эльф кричал, позабыв о всякой осторожности. Кричал столь яростно, что вынуждал невольно отпрянуть. – Лучше… — Я прекрасно понимаю. – Леголас замолчал, губы его сжались в тонкую линию. Итильвэн смело смотрела на него, трепеща в ожидании следующих гневных слов или удара. Но лихолесец вдруг подался вперёд, захватывая её губы в ненасытном яростном поцелуе. Он целовал её, пока не закончился воздух, пока не почувствовал слёзы на её щеках. Заснувшая десятилетия назад боль расплескалась в груди раскалённым металлом. Они выбрались на берег в молчании. И не сразу, погружённые в собственные невесёлые мысли, заметили восемь вынырнувших из мрака нависающих над прудом скал фигур. Ариэн – Хранительница Солнца Ma la atsa – Чего не хватало!