Заклятые друзья

      - Мадара, скажи, есть у тебя люди, с которыми ты не горишь желанием встречаться?       Мальчик, до этого читавший свиток по фуину, взглянул на друга. Окинув его недоуменным взглядом, вновь уткнулся в свиток. Они сидели на маленькой открытой поляне, разбросав вокруг свитки с простейшими техниками по фуину. Стояла ужасная жара, несмотря на то, что до полудня оставалось целых два часа, пекло так, что можно было бы зажарить рыбу прямо на раскаленных камнях, зной после продолжительных дождей. Хаширама с некоторой меланхоличностью, совершенно не свойственной ему, подумал, что неплохо бы создать технику управления погодой. Тогда бы имя самого уникального шиноби всех времен и народов ему обеспеченно, если, конечно, открытие не сочтут бесполезным, во всяком случае простые жители будут его помнить и чтить, техника-то в первую очередь им бы принесла пользу.       Недалеко журчала река, солнечные лучи пронизывали водную гладь насквозь, создавая удивительные блики на поверхности. Послышался всплеск, мелькнул чешуйчатый хвост и рыба исчезла в золотых переливах света.       - Тебе зачем? - донеся ответ, в тоне которого проскальзывало подозрение.       - Ну, просто - Хаширама потер шею, вздохнул и упал на спину, подминая под себя траву. - Ты не подумай ничего такого, я сейчас не о тебе. Просто, наверное, у каждого человека есть кто-то, кого не хочется видеть...       - Ненавидишь что ли? - предположил Мадара, он отбросил свиток и сосредоточил свое внимание на Хашираме.       - Нет! - через чур громко и резко воскликнул последний, потом, словно смутившись, добавил - Человек, общение с которым тебя... - он замолчал, подбирая слово - тяготит.       - Не понимаю в чем проблема, - ответил брюнет, тоже ложась на спину. - Просто не общайся с этим человеком и все, чего зря переживать.       - А если я скажу, что это близкий человек? - осторожно спросил Хаширама, в его голосе чувствовалась неловкость. Будто мальчик с самого начала не хотел говорить на эту тему, но почему-то начал, потом передумал, да деваться уже некуда.       - Насколько близкий? - поинтересовался Мадара, бросив взгляд из полуоткрытых век.       - Очень близкий. - Прозвучал краткий ответ.       Мадара задумчиво пожевал губу, приподнялся на локтях, повернувшись в сторону друга. Склонил голову на бок, прищурился и ответил:       - Разве может быть так, чтобы общение с близким человеком тяготило, - произнес он, нахмурившись. - У тебя что-то случилось? - тихо добавил он, только сейчас заметив с какой принужденностью говорит Хаширама.       - Ничего, не бери в голову, - нарочито бодро, и неестественно, сказал он, расплываясь в широкой улыбке, - ты прав, такого быть не может, и чего это я? На солнце перегрелся наверное, может наловим рыбы, я проголодался.       - Хаширама, - позвал друга Мадара, но тот, не услышал или притворился, что не услышал. Вместо этого он резво встал на ноги, отряхнулся и зашагал в направлении речки. - Хаширама! - крикнул брюнет, явственно ощущая, что другу сейчас нужна помощь. - Не знаю, что произошло, но знаешь, я лишь недавно понял, что время - это дар. И как распорядиться им решает для себя каждый сам. Потратить на что-то глупое или ненужное, или постараться разделить его с семьей - Голос мальчика становился все тише, он поднялся на ноги, глядя в спину замершего друга. - Знаешь как бывает, сегодня человек есть, а завтра его уже нет. - Мадара замялся, подбирая слова и готовясь показать Хашираме один из его "скелетов", что появился в его душе со смерти старшего брата. - Я боюсь, что сегодня потрачу время впустую, а завтра будет уже поздно. Боюсь оставить брата, потому что завтра его может не стать. Или меня. - мальчик обошел шатена и заглянул в его глаза, - Исход один, я буду сожалеть о зря потраченном времени...       Тишина, обрушившаяся на мальчиков после такого монолога, оглушала. Они все также стояли друг против друга.       Мадара чувствовал неловкость, некую беззащитность от чуть обнажившейся души. Он впервые смог поделиться своими переживаниями с кем-то, показал один из своих глубоко запрятанных страхов. Мальчик словно ослабил цепи, крепко сковавшие его сердце, давая тому возможность биться и кровоточить.       - Спасибо, - произнес Хаширама, разбивая тишину на осколки, которые резали слух. И было не понятно, за что он благодарит друга: за совет или за доверие. А может и за все сразу. - Но я же говорил, ничего не случилось, - мальчик снова улыбнулся, словно принимая какое-то решение. - Ладно, идем, все-таки ловля рыбы голыми руками дело хлопотное, а я действительно проголодался.       Он побежал вперед, Мадара смотрел ему вслед, наблюдая как друг прыгает в речку, сразу оказавшись по колено в воде, и начинает гоняться за стайкой мелкой рыбешки. Брюнет зажмурился, криво усмехнулся и, с криком:"А ну, вылез из воды! Рыбу распугаешь!", бросился следом.

***

      Особняк казался совершенно пустым в этом крыле, словно все его жители просто вымерли. Тихо и темно, когда-то в восточном крыле кипела жизнь, по коридорам сновала расторопная прислуга, в саду возились садовники и бегали дети, когда-то комнаты и коридоры были наполнены детским смехом и топотом маленьких ног. Восточное крыло принадлежало семье главы клана, еще их личной прислуге и их семьям. Оно делилось на внешние апартаменты и внутренние: первые поражали своей роскошью и простором, изысканностью убранства и богатством декора, почти все они выходили в большой сад, гордостью местных садоводов и любимым местом семьи Сенджу, в саду росла вишня, и каждую весну господская чета любовалась ее цветением. Внутренние же предназначались для прислуги, комнаты не в пример меньше, не пестрили богатством, но отделаны весьма добротно и со вкусом. И как правило все самое интересное происходило именно в них: веселые девичьи посиделки, в течение которых женщины не только выполняли работу, но и успевали перемыть косточки всем жителям особняка, начиная от господ и заканчивая новенькой служанкой. Активные детские игры, особенно интересные если проводились в запутанных коридорах внутренних апартаментов, мужские вечера с бутылочкой саке по праздникам. Сейчас же крыло словно умерло: одинокие коридоры, плотно закрытые седзе и почти ни единой живой души.       Хаширама решительно шагал вперед, отчаянно стараясь не смотреть по сторонам, отгоняя от себя призраков далекого прошлого. Он ненавидел это место всей своей душой, оно как напоминание, как клеймо некогда счастливого детства, выжигало в нем всю уверенность и решимость, которую он и так собрал едва ли не по крупицам. Они переселились отсюда много лет назад, сначала отец, потом и он с братьями, крыло расположено слишком далеко от центра и тренировочного полигона, от главных ворот. Неудобно, особенно в период особого обострения войны с Учиха, так они себя убеждали, а на деле просто смалодушничали, желая оказаться как можно дальше от нее.       Мальчик остановился перед седзе, невольно отмечая про себя, что золотой дракон нарисованный на них нисколько не потускнел. Его била мелкая дрожь, хотя совсем недавно он умирал от жары, солнце скрылось за проплывающими тучами, опять начинался дождь. "Все же пригодилась бы" - отстранёно подумал Сенджу, похолодевшими руками хватаясь на седзе, он глубоко вздохнул и резко, не давая себе времени на сомненья, раздвинул их.       Комната встретила его гробовой тишиной, ароматом благовоний и легким сумраком. Мальчик прошел мимо туалетного столика, на котором, в шкатулках, хранились украшения, уже давно не использующиеся, в большом зеркале отразилось его напряженное лицо. Он остановился возле двуспальной кровати, не глядя на лежащего на ней человека, присел на стоящий рядом стул.       - Хаширама - позвал тихий, слабый голос.       Сенджу вздрогнул, сжал трясущиеся руки в кулаки и, отчаянно желая, чтобы голос не дрогнул, произнес:       - Здравствуй... мама.       На кровати в ворохе одеял, на подушках лежала женщина. Длинные белые волосы разметались по подушкам, лицо мертвенно-бледное с мелкими правильными чертами и красные глаза. Сенджу Мизуки считалась самой красивой женщиной клана, хоть и не была Сенджу полностью, ее семья Мидзуно не имели древних и благородных корней, они являлись разбогатевшими крестьянами. Много земель, торговые пути едва ли не по всей стране, хорошие связи и деньги. Однако при всем этом Мидзуно так и оставались простолюдинами, а потому даже обедневшие дворяне, которым подобные богатства не снились, смотрели на них свысока. Такое положение дел не устраивало главу семьи, он много раз хотел купить дворянский титул, но каждый раз отдергивал себя. Хуже зажиточного крестьянина в дворянском обществе, только зажиточный крестьянин с купленным титулом. Сколько не богатей, а своей сути не изменишь. Можно подумать древние кланы сразу же стали древними. Единственным выходом из такой ситуации был брак. Как только Мизуки достигла совершеннолетия, отец отдал ее замуж за Сенджу Буцуму, девушка была счастлива, с первого взгляда полюбив мужа.       - Прости, что не приходил раньше, - Хаширама растянул губы в улыбке. - Времени мало, постоянные стычки, тренировки.       - Ничего, я понимаю... - Мизуки приоткрыла глаза.       Эти слова не были утешением, служащим для сглаживания вины. Она действительно понимала, каково это, постоянно тренироваться, сражаться за жизнь.       Против воли взгляд остановился на ее лице, прошелся по белесому уродливому шраму, проходящему ровно по диагонали. Его мама, этот нежный цветок, взращиваемый в ласке и любви, взяла в свои тонкие руки оружие и поплатилась за это красотой и возможностью быть настоящей матерью. Вскоре после свадьбы родился Хаширама, Мизуки светилась счастьем, но как оказалось зря. Ее семья, больше не поддерживающая нейтралитета, была убита кланом Учиха, и все богатства перешли к ней как к единственной наследнице. Буцума тотчас нашел применение неожиданному состоянию: боеприпасы, обмундирование, провизия, наемники. Все шло на борьбу с Учиха, вот только Сенджу себя переоценил, Тобираме не было и полугода, когда средства иссякли, и клан начал терпеть поражение за поражением. Мужчины и мальчики гибли десятками, и в такой момент Буцума собственноручно вложил оружие в узкие ладони своей жены и половине женщин клана. "Если хочешь, чтобы твои сыновья жили - сражайся с их врагами" - и Мизуки сражалась. Настоящая принцесса хоть и не происхождению, но по воспитанию она стала одной из сильнейших куноичи клана. Белая волчица. Но куноичи по определению уже не может быть женщиной, а уж матерью тем более, той, что предначертано давать жизнь, нельзя ее забирать. Женщины не должны нести то бремя, что лежит на мужчинах, насколько бы сильными они не были всегда есть то, чего ни одна их них не вынесет. Как оказалось Мизуки не могла вынести вины за все те убийства, что совершила, пусть и ради своих сыновей. Вина росла в ее сердце постепенно вытесняя из него любовь, нежность, и это проявлялось внешне.       - Ты не волнуйся, сейчас все хорошо, - Хаширама попытался придать голосу хоть немного веселья, и неожиданно для самого себя взял маму за руку, чувствуя каждую мозоль, каждый шрам, оставленный катаной.       Мизуки все также проводила с детьми время, играла с ними, но ее взгляд понемногу становился холоднее, отрешеннее. Она продолжала дарить сыновьям тепло и заботу, выплескивая на них все свои чувства, все чаще она плакала, когда смотрела на мальчиков. Все ради них, ради их будущего. Сенджу как молитву повторяла это себе перед рейдом и немного успокаивалась.       - Знаешь... Каварама... давно не заходил, - женщина тяжело сглотнула, глядя в лицо сыну.       - А... - мальчик замер, а потом его начала колотить крупная дрожь, лишь мгновением позже он понял, что плачет. - Каварама... он больше не придет... - Хаширама уткнулся лицом в разворошенное одеяло, крепко сжимая материнскую руку. Он не хотел приходить, знал же, что все так и будет. Но ему больно, и только она может помочь.       Пожалуй она сломалась, когда получила шрам. Кавараме на тот момент исполнился год, Тобираме неполных три, а Хаширама был уже совсем взрослым и смотрел с высоты своих четырех лет на братьев слегка покровительственно, но они все же оставались малышами. Мизуки все труднее было улыбаться мальчикам, но она пересиливала себя, заставляя забыться в те редкие минуты покоя и мира, что царили в детской. Пожалуй это был единственный кусочек ее привычного мира, туда она не пускала своих куноичи и даже мужа, трепетно оберегая иллюзию прошлого. Ей казалось, что стоит им прийти в детскую, и она будет осквернена их присутствием. Но именно Мизуки уничтожила последнее, что у нее осталось, на одном из рейдов она по глупости получила шрам. Лекари в один голос твердили, что ей ужасно повезло, ведь она могла лишиться глаз, если бы вовремя не подоспела подмога. Твердили, но не смели посмотреть на нее, никто не смел. Лишь Хаширама однажды подошел к матери, когда она привычно сидела в детской и читала им сказку, и взял ее лицо в свои маленькие ладошки:"Мамочка, тебе больно?". Больше Мизуки в детской не появлялась.       - Прости... прости, я его не защитил... - мальчик всхлипывал, прижимаясь головой к материнскому боку. Сильнее всего на свете он сейчас хотел, чтобы она погладила его по волосам, как раньше. В детстве Хаширама любил нежные прикосновения ее рук, при каждом удобном случае ластясь словно котенок. Мизуки посмеивалась, а Буцума негодовал, он опасался, что старший сын вырастет неженкой.       Хаширама появился на свет первым, а потому успел застать мать такой какой она была раньше: счастливой, не обремененной грузом чужих смертей, с наполненным любовью сердцем. Он рос и впитывал в себя всю ее ласку и нежность, как стебелек, что подставляет свои лепестки солнцу и дождю. В то время Мизуки была чистой. Когда родился Тобирама, ее уже успели отравить вечное беспокойство за мужа, огромное количество смертей и скорбь от гибели семьи. А потом она стала куноичи. Каварама не помнил ее не изуродованной, конечно, для него Мизуки оставалась самой красивой мамой во всем мире, однако он не застал ее прошлую, и потому не мог понять всю глубину своей потери. С каждым годом тепла в ее душе становилось меньше, Сенджу убивала все беспощаднее, но даже так она по крупицам собирала осколки своего сердца и дарила сыновьям. Так мало, но лучше чем ничего. А Итама... Итама не получил даже этого. Роды оказались очень трудными, но все же с первым снегом на свет появился крепкий мальчик со светлым пушком на голове. Вместо того, чтобы порадоваться сыну Буцума снарядил отряд и отправился за Учихами, как одержимый он искал встречи с ними. Они попали в засаду, и видит Ками-сама погибли бы, если не Мизуки с ее лучшими воительницами. Защищая мужа, остающегося в сознании на одной силе воли, она допустила ошибку, открылась с тылу. Воин просто оказался искуснее, чем хотелось, отец не успел, а Сенджу слишком устала после родов. Удар повредил позвоночник, парализовав ее ниже шеи.       - Смахнет твои слезы, и во сне смеешься ты - до ушей мальчика донеслись строчки из поминальной колыбельной, которую в клане пели для погибших детей. - Засыпай, на руках у меня засыпай, засыпай под пенье дождя - голос дрожал и срывался, но она продолжала петь. Никто не сказал ей о Кавараме, и до восточного крыла, находящегося дальше всех от фамильного кладбища, не доносились звон похоронного колокола и молитвы людей. Она не смогла даже попрощаться с ним, а потому все, что Мизуки оставалось - петь колыбельную.

Далеко, там где неба кончается край

Ты найдешь потерянный рай...

      Хаширама слушал, внутри у него словно что-то крошилось, смотрел как блестят от слез потускневшие глаза, изумительного вишневого цвета. Он не любил ходить к ней, стоит только увидеть ее, как в душе поднимается волна гнева и жгучей злости. На того, кто являлся для Хаширамы неоспоримым авторитетом, на человека, за которого мальчик отдал бы жизнь. По той простой причине, что он его отец. Как бы сильно не различались их взгляды на жизнь, как бы сильно они не ругались, сколько бы людей не погибло, Хаширама будет любить его. За те моменты в глубоком детстве, когда Буцума брал сына на руки и подкидывал вверх, и казалось, что мальчик летит, за скупые похвалы, что были сродни благословению небес, за многие мелочи в их жизни. Но от одного вида матери, сломленной и прикованной к постели, он начинал ненавидеть отца. И это пугало.       - Твои сновидения до рассвета охран... - колыбельная сорвалась, женщина судорожно вздохнула, от слез все вокруг помутилось, дыхание сперло, а сердце горело.

Засыпай, на руках у меня засыпай, засыпай под пенье дождя

Далеко, там где неба кончается край

Ты найдешь потерянный рай...

      Хаширама подхватил ее, закрыв глаза. Он тоже на похоронах не присутствовал. Сенджу петь не умел, но он столько раз слышал эту мелодию, что запомнил все ее оттенки: песня текла, струилась в воздухе, балансировала на грани слышимости или звучала громко, но всегда невесомой паутинкой опадала на пол и растворялась, на последней ноте она резко взвилась вверх. И исчезла.       В комнате повисла тишина, за седзе шумел дождь.       - Хаширама, - голос Мизуки, зазвучавший неожиданно чисто и мягко, разрезал тишину. - Присмотри за ними...

***

      - А-а-а! - раздался пронзительный крик. Молоденькая служанка в ужасе прижимала руки к лицу и кричала.       - Что случилось?! - вбежала в комнату грузная женщина, увидела верещащую девушку и разозлено рявкнула. - Заткнись, дура! Чего разоралась?! Госпожу пугаешь!       - Г-госпожа... - служанка дрожащими руками показала на огромную кровать. - Наоми-сан, она умерла.       Глаза Наоми расширились, она нахмурилась и, кряхтя, подошла ближе к постели. Глянула на бледное лицо Сенджу, схватила зеркальце и поднесла его к лицу женщины.       - Зови сюда остальных и сообщи об этом господину Буцуме. Пошла!       Служанка тотчас же выбежала из комнаты. Наоми вздохнула, с грустью смотря на Мизуки. А ведь день не предвещал ничего плохого, она усмехнулась, как глупо, никогда не знаешь когда смерть придет за тобой. Еще утром она умывала госпожу, расспрашивала о ее настроении, рассказывала новости, а сейчас будет хлопотать о подготовке Мизуки к похоронам. Она помнила ее совсем молоденькой девчонкой, еще ребенком, полным жизни и энергии. Кто же знал, что ей придется хоронить ее.       - Отмучилась, бедняжка, ну, ничего, там тебе будет лучше.       Тобирама бежал по коридорам особняка, дыхание у него сбилось, но он продолжал бежать вперед. Ему нельзя останавливаться, просто нельзя, потому что если он хоть на минуту остановиться перевести дыхание, то больше не сможет сделать ни шагу. Голова раскалывалась, мысли толкались в ней, одна страшнее другой, губы упрямо шептали:"Нет, нет, нет!", Тобирама почувствовал жжение в глазах. Поворот, еще один, еще, оскальзываясь на совершенно чистых полах, мальчик бежал вперед.       Тобирама ворвался в комнату, подскакивая к разворошенной постели, пугая служанок. Кровать оказалась пуста, не успел, ее уже забрали. Теперь до самой церемонии он ее не увидит. Мальчик сжал зубы и тихо заскулил.       Весть о смерти госпожи Сенджу разлетелась по особняку очень быстро, не прошло и десяти минут как все уже знали об этом. Тобирама, тренировавшийся на полигоне, в первое мгновение потерял дар речи. Он давно осознал, что мама рано или поздно умрет, от этой мысли сердце сжималось, а желудок скручивало, но время шло, он ходил к ней почти каждый день и она оставалась жива. Пусть так, но Мизуки разговаривала с ним, даже шутила иногда, смотрела на него, и Тобирама был счастлив. Когда ее парализовало, мальчик в первое время не отходил от нее ни на шаг, из детей он походил на Мизуки больше всех и любил ее также, больше всех. Даже Хаширама, будучи первенцем, не любил ее так, как он, старший брат всегда выбирал отца. Для него Буцума непогрешимый образ, так было и для Тобирамы, до того как мать парализовало.       - Подготовьте все, через три дня проведем похороны, - до ушей мальчика донесся отцовский голос. Буцума стоял чуть поодаль от входа в покои жены и раздавал приказания Наоми. - Надо подсчитать расходы, можно ли обойтись закрытой церемонией.       - Ну, теперь ты доволен?! - мальчишеский крик перебил главу клана, Буцума мрачно посмотрел на сына из под нахмуренных бровей, снующие рядом слуги от этого взгляда невольно сгорбились. - Теперь ты можешь не таиться, да?! Папа!       Тобирама рычал, до боли сжимая руки в кулаки, эмоции бурлили в нем. Обида вспыхнула с новой силой, перед глазами стоял образ матери, а потом и отца, выходящего из дома с горящими в ночи красными фонарями.       - Теперь ты там целые дни будешь проводить, ведь ее больше нет! Никто ничего не скажет, да!? Ты никогда не был достоин ее!       В одно мгновение Буцума оказался рядом с сыном, замахнулся и наотмашь ударил того по лицу, мальчик упал на пол, тут же вскидывая голову, прижимая руку в пылающей щеке. Холодная ярость мужчины неожиданно схлынула стоило ему встретиться взглядом с сыном, в глубине вишневых глаз мальчика Сенджу увидел Мизуки.       - Пошел прочь. - Процедил он, разворачиваясь и вновь обращаясь к Наоми.       Тобирама сорвался с места.

***

      Нашел его Буцума поздно вечером в лесу, недалеко от полигона. Мальчик лежал на земле, уткнувшись лицом в мокрую траву. Мужчина взял его на руки, глаза у сына опухли, на щеке остался след от удара. Он принес Тобираму домой, где передал в руки старшего сына и, не произнеся ни слова, ушел. Хаширама смотрел в спину отца пока тот не скрылся из виду, уложил брата на футон и укрыл одеялом. До самого рассвета он не сомкнет глаз.       Ноги сами принесли его к ней, зайдя в покои, Буцума подошел к алтарю, на котором лежала Мизуки. Слуги уже омыли ее тело, заплели волосы в хитроумную прическу и украсили их, одели белую юкату. Его дорогая жена, самая прекрасная женщина, которую он когда-либо знал. Буцума скорбно склонил голову, вздохнув. Он ужасный отец и супруг, предал ту, которую должен был оберегать, но лишь сломал ей жизнь. Сенджу совершил много ошибок, но только за эту он испытывал настолько тяжелую вину.       - Прости меня, Мизуки, и прощай.