Хочу смотреть

Рин ворочается, перекладывает подушку прохладной стороной, комкает простынь и никак не может уснуть. Жарко и до одури хочется подрочить. Рин сжимает ноги, ерзает и мысленно загибает пальцы. Сколько он уже не делал этого? Пять дней? Жизнь с соседом в комнате накладывает свой отпечаток. Но сейчас дыхание Соске ровное, глубокое — спит. И уже можно отпустить себя, позволить. Тогда Рин ложится на спину, стягивает трусы, широко разводит ноги, кладет руку на напряженный ствол и оттягивает крайнюю плоть. На головке проступает смазка, блестит в скупом свете луны, пробивающемся через светлую занавеску. Рин размазывает ее большим пальцем, давит на уздечку и закусывает губу, чтобы не застонать. Сейчас самое главное — не шуметь, не разбудить Соске. Потому что дрочить при нем стыдно и неловко. А еще, это заводит. Рин представляет, как Соске смотрит на него внимательно, чуть прищурившись, и возбуждение плещет в лицо жаром. Горячие брызги оседают на коже, впитываются и заставляют кровь бежать по венам еще быстрее. Черт! Черт! Черт! Зря он подумал о Соске. О друзьях в такие моменты не думают. Рин не знает, как называется это чувство, и знать не желает, но оно наполняет его от макушки до кончиков пальцев. Тяжелое и давящее, от него тесно в груди. Дышится с трудом, в легких столько воздуха, что, кажется, лишний глоток — и лопнут. Рин широко облизывает свою ладонь — на пальцах остается немного смазки. Ее горьковатый вкус растекается по языку, рот наполняется слюной. Он дрочит быстро, кулаком, второй рукой гладит поджавшуюся мошонку. Тело покалывает, мурашки, словно рой обозленных пчел, кусают, расходятся по коже. Если Соске сейчас откроет глаза, если проснется, то запах смазки он почувствует сразу. И поймет, чем Рин занимался. Наверное, это нормально — то, что он дрочит, все подростки так делают. Просто то, что именно Соске рядом, превращает это в дикую, крышесносную игру. Рин закусывает губу, сдерживая стоны, но утишить громкое рваное дыхание не в силах. Он жмурится, и темнота под веками трещит по швам, расцветает алыми кляксами. Сердце колотится так, что Рин удивляется, как это Соске еще не слышит его. Перед глазами снова он, и Рин чуть слышно чертыхается. Возбуждение на секунду отступает, а потом налетает с новой силой, крутит и вертит, наваливается со всех сторон. Соске, который переворачивает его на живот и долго гладит спину. Соске, который осторожно трется о его зад. Соске, который гладит головкой члена губы и просит взять в рот… Вокруг только Соске, комната полна его запахом, дыханием и присутствием. Протяни руку вверх — коснешься горячей, влажной кожи. Если так сладко только мечтать и думать, то каково было бы в реальности? Он останавливается на несколько секунд, дает себе пережить особенно острый укол возбуждения. Можно было бы кончить прямо сейчас, а можно — оттянуть немного кожу, пережать у основания и помечтать о Соске еще несколько минут. Он снова облизывает ладонь — с губ срывается хриплый вздох, — и легко поглаживает промежность, едва-едва задевает кончиками пальцев анус. Ничего особенного. Рин обводит по кругу, давит на сжатое отверстие и тихо вскрикивает от жаркого, томного ощущения, которое вспухает внутри. Кончик пальца проникает неглубоко, на фалангу, и мышцы обхватывают его крепко. И это так восхитительно и жутко, что Рин снова терзает свою губу, шумно дышит. Соске наверху ворочается, причмокивает во сне, и Рин замирает. С разведенными в стороны ногами, со стоящим колом членом и с пальцем, втиснутым в зад почти до основания. Он и сам не заметил, как втолкнул. Мышцы подрагивают от напряжения, внутри горячо и узко, но палец не причиняет боли. Рин ждет пару секунд, вслушиваясь в ровное дыхание Соске, прежде чем двинуться на пробу. Ничего — ни удовольствия, ни боли. Он облизывает губы, потихоньку вытаскивая палец, прислушивается к ощущениям. И, когда он выходит полностью, внутри остается сосущая, неправильная пустота. Надо будет потом попробовать еще, а сейчас хочется просто получить удовольствие. Рин снова кладет ладонь на член, гладит и сжимает, дрочит размашисто. От каждого движения под кожей растекается раскаленное серебро, словно лунный свет плавится и впитывается, наполняет сосуды вместо крови. Блестящая головка мелькает в кулаке, и Рин подкидывает бедра себе навстречу. — Бля, — стонет он и кончает. Ладонь заливает жидкая сперма, выливается толчками на живот. По телу проходит волна дрожи, мускулы — тренированные надежные мускулы! — обращаются в желе. Пульс отдается в ушах громом, сердце, кажется, вот-вот проломит грудную клетку. Рин хрипло дышит и пытается успокоиться. — Рин? — В темноте, прореженной лунным светом, голос Соске звучит нереально, словно во сне. — Ты чего стонешь? Болит что-то? Он свешивается с верхней полки, глядит вниз — взгляд сонный, мутный, — и у Рина нет ни крупицы силы, чтобы прикрыться или хотя бы свести ноги. — Черт. — На щеках Соске появляется яркий румянец, такой, что даже в полутьме разглядеть. Рин бездумно размазывает сперму по животу и прикрывает глаза. Он ничего плохого не сделал — Соске не может знать, что Рин думал о нем. А дрочить на сиськи и девчачий зад самое то. Осталось убедить в этом самого себя. Когда он решается снова открыть глаза, Соске все еще смотрит, но уже осмысленно. Он облизывает губы, глубоко вдыхает, как перед прыжком в ледяную воду, и говорит: — Помнишь обещание, что ты мне дал? Что сделаешь все, что я попрошу. Я придумал, что я хочу. То же самое. Завтра. Я хочу смотреть.