Хочу смотреть

Соске просыпается от задушенного стона и трет глаза. Он пялится в потолок, спросонья не понимает, приснилось ему, или было на самом деле, а потом слышит громкое, хриплое дыхание. — Эй, Рин? Ты чего стонешь? Болит что-то? Он перевешивается через металлический бортик — перекладина давит на грудь, — щурится. Слабого света луны, сочащегося сквозь занавески, достаточно, чтобы рассмотреть раскинутые в стороны ноги, блестящую от испарины кожу и руку, стискивающую член. Соске громко сглатывает, облизывает губы и часто моргает. Но видение не пропадает, наоборот, гладит живот, закусывает губу и жмурится, словно Рин предлагает себя сам. Это похоже на ушат холодной воды в жаркий день — остатки сна спадают мгновенно, текут по коже ледяными струйками. Соске задерживает дыхание, ощупывает поджарые мышцы взглядом и задерживается в паху. Стоит только представить, как Рин это делал — как гладил себя, и зажатый член отзывается болью. И Соске шепчет прежде, чем успевает подумать: — Я хочу это видеть. Рин распахивает глаза — в чертовой полутьме не разглядеть выражения его глаз! — и Соске глубоко вдыхает, прежде чем выдавить: — Помнишь то обещание? Ты сказал, что сделаешь все, что я попрошу. Я хочу смотреть. — Что? — Рин, наконец, сводит ноги, прикрывается, и Соске кажется, что он вот-вот бросится с кулаками. Наверное, это правильно. Он бы и сам разбил бы физиономию тому мудаку, который попросил бы такое. Особенно если бы он был другом. — Пф, — фыркает Соске и мучительно соображает, что сказать. Сейчас еще можно бросить: «Это была шутка…», отвернуться к стене, дождаться, пока Рин уснет и сбросить напряжение. Или дать ему побеситься до вечера, а уже потом рассмеяться: «Повелся!», и снова поспорить из-за какой-нибудь ерунды. Соске выбирает второе. — Что слышал. Или слабо? — Обещание есть обещание, — глухо отвечает Рин, поднимается и хватает с полки полотенце. Добавляет у двери: — Не думал, что ты захочешь такое. Даже в мыслях не было, когда предлагал тебе придумать что-то серьезнее. В голосе Рина — стыд, смущение и что-то еще, чему Соске не находит названия. Оно остается в комнате даже тогда, когда Рин выходит, царапает и не дает покоя. Оно растворяется в темноте, липнет к коже мелкими частицами — пробирает удовольствием до самых костей. Соске отворачивается к стене и прислушивается. Не к звукам в коридоре, не к шагам и не к скрипу кровати — к себе. В паху тянет легким приятным возбуждением, хочется прикоснуться к члену, но нельзя. Рин вернется совсем скоро, и если застанет его дрочащим, то все поймет. Соске стонет чуть слышно, сжимает кулаки так, что короткие ногти впиваются в ладонь. Рин поймет что?.. Что у Соске встало на него, расслабленного и раскрытого, с разведенными ногами и залитым спермой животом. Или то, что Соске совсем не хочет говорить завтра о шутках. Наоборот, он думает о том, как Рин будет делать это при свете, на виду, для Соске. Когда Рин возвращается в комнату — вместе с ним вплывает острый запах травяного геля — Соске все еще не спит, но дышит размеренно и глубоко. Рин бросает влажное полотенце на стул, идет к окну, приоткрывает занавеску, долго там что-то разглядывает. А Соске смотрит на него, залитого серебристыми лучами, и мучительно соображает, как быть. Рин его друг, но почему же его тело так притягивает Соске? Хочется подойти ближе, коснуться губами плеча, проследить языком позвоночник, стиснуть ягодицы и сделать так, чтобы Рин стонал от удовольствия. Мысли неправильные, недружеские, и Соске закусывает губу. Как быть? Цепляться за дружбу, которая так нужна Рину, или взять самому то, что хочется? Рин выпускает занавеску, и Соске спешно закрывает глаза. Теперь в его мире остаются только звуки: негромкое быстрое дыхание, шлепанье босых ног по полу. Рин, кажется, замирает напротив кровати и смотрит на него. Соске чувствует его взгляд — тяжелый, острый, как терка. Он проходит по лицу, скользит по предплечью и спине, даже, кажется, сквозь простынь ощущается. — Что же ты делаешь со мной? — еле слышно спрашивает Рин и вздыхает, опускается на свою постель; матрас скрипит под его весом. Соске приоткрывает глаза и облизывает сухие губы. Даже не слова, тон Рина — полный безысходности, безнадежности — пробирает знобким холодком. И Соске вспоминает: некогда играть в друзей, если хочешь поймать мечту за хвост. * Рин взвинчен весь день, Соске это видит. Карандаш постоянно выпадает из пальцев, и Рин запускает пятерню в волосы, тянет их, чертыхается. Он отвечает невпопад, забывает тетрадь на парте и хмурится-хмурится-хмурится. Не смотрит в глаза, и на его щеках разливается ярко-алый румянец, стоит только Соске подойти. — Обедать идешь? — спрашивает он, и Рин сжимает губы в белую тонкую нить, кивает. В столовой ему кусок в горло не лезет, и Соске его понимает. У самого внутренности поджимаются, стоит только подумать, что до отбоя еще — он смотрит на серебристо-белый круг часов на стене — почти восемь часов. Говорить, кажется, не о чем, молчание тяжелое, вязкое и неправильное. Рин вяло жует, глотает с трудом и смотрит в свою тарелку. Словно Соске уже сжег все мосты и перекрыл пути к отступлению. Словно уже и нельзя сказать — шутка, пусть все будет по-старому. — Слушай, — Соске откашливается, отпивает воды из стакана, — Рин… — Не надо! — Рин хмурится, поднимает глаза, и у Соске внутри что-то обрывается, лопается, как туго натянутая гитарная струна. — Не вздумай меня жалеть. Тем более, — Рин сглатывает и снова отводит взгляд, — ничего страшного. Это всего лишь… Он снова краснеет, мнется, и Соске выдыхает: — Да, ты прав. — Становится легче дышать и, кажется, просто лучше, свободнее. Раз для Рина это ничего не значит, наверное, и ему не стоит переживать. Молчание больше не причиняет неудобств. — Что там с тестом по английскому? — Сказали — завтра, сегодня надо подготовиться, а еще тренировка с командой. Надо присмотреть за Айчиро. Вечером пробежка и… Рин умолкает, тяжело сглатывает, подхватывает с тарелки листок салата, морщится, смешной. И Соске понимает, что их отношения никогда уже не станут прежними. Такими, какими были до вчерашней ночи и до слов Соске. Но он все равно хочет посмотреть, раз уж заплатил авансом. В бассейне хорошо: вода обнимает и охлаждает, а Рин как-то теряется среди команды и некогда следить за ним. Давящее напряжение, то приятное и нежное, то слишком сильное, отпускает. Соске наматывает круг за кругом, и мышцы наливаются привычной усталостью. Но даже во время тренировки Соске представляет, как это будет. Разденется ли Рин догола или просто спустит трусы? Будет смотреть на него или стыдливо спрячет глаза? Станет медленно водить ладонью по члену, или стиснет кулаком и отдрочит быстро? Соске не дает себе увлечься — еще не хватало, чтобы его заметили со стояком! — но даже обрывков мыслей-образов хватает. И он сам себе назначает дополнительный круг. В комнате же слишком много Рина, чтобы сосредоточиться. Запах, вещи, даже мобильник на столе — Рин никогда не берет лишнего на пробежку. Соске сидит на его постели и читает его учебник английского, но не понимает ни слова, то и дело поглядывает на часы. Само ожидание и предвкушение, когда позволяешь себе ходить по острой колкой грани — стоит того, чтобы попробовать. Соске тяжело сглатывает и бездумно переворачивает страницу. На следующей — длинный текст, который нужно прочитать и перевести, за ним — три столбика вопросов. Соске водит пальцем по блестящей глянцевой странице и думает о Рине. Может быть, он даже позволит Соске прикоснуться, погладить ладонью спину, сжать ягодицу. Его запах опутывает и оплетает, как чертова паутина, не дает думать. Он дурманит сознание и кружит голову. Соске никогда не дрочил парню, даже мыслей не было, но себе-то — да. А вдруг Рину даже понравится? У Соске все-таки есть опыт — он смотрит на свою ладонь и мысленно проводит пальцами по члену от головки к основанию. С пробежки Рин возвращается раньше, чем обычно, влетает в комнату, а вместе с ним и горчащий запах пота. Соске глубоко вдыхает, невольно улыбается и прикрывается учебником — стоит знатно. Еще совсем немного, и можно будет не прятаться, отпустить себя. — Мне надо в душ, — говорит Рин, словно Соске его о чем-то спрашивает, бросает плеер на стол, хватает полотенце с сушилки и выбегает. Сменную одежду он с собой не берет. Соске откладывает в сторону учебник — все равно никакого толку. Зато теперь точно можно представить, что Рин делает в душе. Стаскивает с себя влажную от пота одежду, делает воду попрохладнее и залезает под крепкие струи воды. Потом долго трется губкой, пока его кожа не покраснеет, снова льет гель и опять трется. Готовится для него. Возбуждением прошивает от макушки до пяток, и Соске с трудом выталкивает воздух из легких. Сейчас он домечтается до того, что даже дрочить не нужно будет. Кончит в трусы от одного только вида Рина. Соске поднимается с постели, поправляет вставший член и перекладывает учебник на стол. Черт с ним, с тестом, пересдаст после. Он бездумно глядит в окно, в темноту, и задергивает занавески. Влажные ладони Соске вытирает о штаны, крепко жмурится, до ярких клякс перед глазами. Достает из сумки смазку, прячет под подушку и сжимает через одежду болезненно ноющий член. Соске не думает, что до смазки дойдет, но… — Все, — говорит Рин, и Соске резко оборачивается. Тот стоит на пороге, обмотанный полотенцем, на скулах и шее расползается неровная краснота, на груди блестят капельки воды. — Как надо? Соске молча указывает на постель, на дурацкие немаркие простыни, которые сейчас кажутся очень пошлыми. Как в дешевом порнофильме, где актеры даже не пытаются играть. И Соске ощущает себя таким актером: он не знает, как сесть, куда и можно ли ему уже смотреть. Никаких шуток, все по-настоящему, потому что сил отказать себе у Соске уже нет. Ведь Рин выглядит таким согласным и готовым. Рин защелкивает замок на двери, стягивает полотенце, осторожно вешает его на перекладину, а Соске пялится — уже! — на его поджатые ягодицы и не может отвести взгляд. На пояснице Рина — две глубокие ямочки, и Соске хочется прикоснуться к ним хотя бы кончиками пальцев. Почему-то они притягивают больше внимания, чем все остальное. Рин поворачивается, садится на постель, опирается спиной на стену и закусывает губу. Кажется, острые зубы вот-вот порвут кожу и на подбородок хлынет темно-вишневое, соленое. А еще у Рина стоит. Член длинный, узкий и очень ровный с некрупной головкой, гораздо меньше, чем у самого Соске. По ней скользит капля смазки, и Рин стирает ее пальцами. Соске облизывается и устраивается на противоположной стороне кровати — близко-близко, протяни руку и коснешься, но все же очень далеко. — Соске… — Рин обрывает себя, хмурится и облизывает ладонь. Это медленно, почти так, как представлял себе Соске. Рин проводит по стволу неторопливо, гладит пальцем головку, иногда сжимает крепко и жмурится. Дышит быстро, словно ему не хватает воздуха, и Соске понимает, что сам он все это время задерживает дыхание. — Шире ноги, — говорит он. Рин распахивает глаза, хлопает рыжими ресницами, будто не верит, что услышал правильно. — Пожалуйста, Рин, разведи шире ноги. Я буду только смотреть, обещаю. И Рин послушно сползает по стене ниже, разводит колени в стороны, раскрываясь. Его левая нога прижимается к бедру Соске, липкий жар просачивается даже через ткань штанов. На мошонке — рыжеватая поросль, более темные волоски — между ягодиц, зато в паху Рин гладко выбритый, кожа там светлая, красноватая. У горла Рина судорожно бьется пульс, над верхней губой проступает пот, краска стекает с шеи ниже, к соскам. Соске думает, что они не похожи на девчачьи, те, которые он видел и трогал, по крайней мере. У той девчонки они были крупные, разбухшие и некрасивые, а к груди Рина хотелось прижаться ртом, тронуть языком, сжать зубами и потянуть. Соске кладет на его колено ладонь, сжимает пальцы, и Рин смотрит на него долгим взглядом, кривит губы, словно ему больно. Он гладит мошонку, перекатывает яйца рукой — длинные волоски, кажется, цепляются за пальцы — и дрочит теперь уже быстро, отчаянно, чтобы кончить скорее. Рин снова подносит ладонь к губам, облизывает, и Соске не выдерживает: наваливается сверху, тянется к губам. Они у Рина солоноватые, горячие-горячие и немного отдают медью. Прокусил губу, что ли? — Что ты делаешь? — выдыхает Рин, когда Соске спускается ниже, широко лижет шею и то место между ключиц, где стучит пульс. — Помогаю, — хрипит он. — Можно? Соске приподнимается на вытянутых руках, внутри набухает ледяной комок страха. Брови Рина сведены на переносице, ноздри раздуваются от возмущения, и Соске понимает: нельзя. Зря это он. Рин отталкивает его от себя, а Соске даже не пытается удержать. Все правильно. Он просил только посмотреть. — Извини, — с трудом выговаривает он, губы не слушаются, от возбуждения, кажется, перекручивает каждую клеточку. — Я не должен был. Рин смотрит на него еще пару секунд, а потом хватает за грудки, целует яростно, почти больно. Задевает зубами губы, покусывает и просовывает в рот язык. От его напора Соске теряется и позволяет прижать себя к стене. Она холодит разгоряченную кожу сквозь ткань, и Соске ведет от контраста. Рин целует его так долго, что, кажется, он потеряет сознание от недостатка кислорода. По телу волной расходятся мурашки, зажатый в белье член ноет, но самое важное — Рин стаскивает его футболку через голову. И Соске замирает от непонятного, странного чувства: не он решает, решают за него. Это приятно. Ладони Рина — горячие, гладкие — скользят по животу и груди; он мнет и поглаживает, ласкает бока — Соске смеется от приятной легкой щекотки. И когда Рин прикусывает сосок, он громко стонет — странное ощущение, снова. Почти больно, но приятно, остро и как-то слишком. Опять Рин всюду, его много, но бежать некуда, да и не хочется. Было бы еще лучше, если стащить штаны. — Погоди, — шепчет Соске. Он стягивает штаны вместе с трусами и вздыхает с облегчением. По комнате плывет крепкий запах смазки, член залит ею, крупная головка блестит. Рин смотрит жадно, внимательно, и Соске ощущает гордость — есть за что. — Большой, — хрипло говорит Рин. — Когда смотрел на тебя в душе, не думал, что у тебя такой. Смотрел. Соске шумно дышит ртом, стонет. От этого бесхитростного признания бросает в пот — липкие струйки текут по груди, и Соске оттирает их ладонью — и вышибает дух. Это как подземный толчок — неожиданно, страшно и замираешь, ждешь продолжения. В голосе Рина кроме возбуждения Соске слышит страх и вдруг осознает: если вставить, то будет больно. Даже если хорошо растянуть, даже если Рин позволит, он не хочет вот так. Хочет, чтобы Рину было приятно. — Иди сюда, — зовет он мягко и нащупывает под подушкой тюбик со смазкой. — Возьми. Он чувствует, как теперь его лицо заливает жаром, и поворачивается к Рину спиной. Только чтобы не видеть изумленный взгляд и закушенную губу. Да и вообще всего — еще не выдержит, передумает. — Знаешь, что делать? — Соске… Ты что? Соске прижимается лбом к широкой трубе-перекладине — она прохладная и пахнет металлом. И никакого землетрясения — только отголосками по мускулам расходится дрожь. Из-за волнения в голосе Рина. «Дурацкие койки, — думает Соске. — Проклятые черные простыни». — Не тяни, — просит он вслух, потому что боится: еще немного, и он плюнет на все. Возбуждение уже захлестывает с головой, а присутствие и запах Рина сводят с ума. Он вздрагивает, когда Рин легко касается спины, проводит пальцами по позвоночнику, сжимает ягодицу, оттягивает ее. Вздрагивает вновь, когда тот выцеловывает спину, покусывает плечо и трет пальцами анус. Охает, когда Рин протискивает внутрь один палец, и зажимается. Ему не больно — слишком. Если ему тошно даже от одного пальца внутри, то как же будет, когда Рин вставит в него член? — Расслабься, — шепчет Рин, и голос его дрожит и срывается. — Если не хочешь, давай не будем. Он мнет ягодицу, осторожно шевелит пальцем внутри, давит. — Я сейчас, потерпи. Рин гладит мошонку, сжимает член, и внезапно становится очень хорошо. Снова взвихряется возбуждение, окатывает с головы до ног, отдается сладкой болью в промежности. Палец Рина выскальзывает, и Соске почти жалеет, что тот не настоял, не заставил, поздно показал, что может быть лучше. — Повернись, — просит Рин. — Иди сюда. Соске неловко поджимает ноги, тянется к нему и позволяет утянуть в поцелуй. Он думал, что будет стыдно оттого, что позволил взять, а оказывается — стыднее, что не дал. Рин улыбается понимающе, подползает ближе и наклоняется к его члену. Берет в рот головку, посасывает, неумело прячет зубы, и Соске хватает пары движений, чтобы кончить. Он захлебывается стоном, шумно дышит и выгибается, вталкиваясь в рот. Даже сквозь оргазм Соске чувствует, как проезжаются зубы Рина. Но все равно, это так прекрасно, что комната, трясется, как во время настоящего землетрясения. Перед глазами вращается калейдоскоп, внутренности скручиваются жгутом. Рин выпускает член, пытается отдышаться, кашляет и с силой дрочит себе. Через пару секунд на бедро Соске падают горячие капли. Рин, оказывается, стонет совсем тихо, или стесняется? Он опирается плечом о стену, шмыгает и утирает выступившие слезы. — Бля, — вздыхает он, закусывает губу. Соске молчит, осторожно проводит пальцем по члену — на нем наливается краснотой недлинная царапина. Больно, пощипывает, но жить можно. Заживет. Рядом Рин причмокивает и шутливо толкает в грудь. — Как-то странно. Вроде и невкусно, но и непротивно. Эй, Соске, если откажешься целоваться после минета — выебу. — Да-а? — хмыкает Соске и прижимает Рина к стене. Внутри — легко-легко. Соске не знает, можно ли назвать их друзьями теперь, но, кажется, им обоим от этого только лучше. От Рина пахнет спермой, в уголке губ белеет капелька. — Еще посмотрим, кто кого выебет. И вправду: странно. Но Соске уверен — привыкнет. Тем более, целоваться с Рином ему понравилось.