и жили они долго и счастливо

В кровати Сокджина хорошо. В самом невинном и адекватном смысле этого слова — тепло, мягко и спится лучше; особенно, когда Сокджин во сне льнёт и прижимается, как котёнок, утыкаясь лицом в шею. Юнги в такие моменты тает, по-настоящему, как последняя баба, тает. После той ночи на кухне Юнги вдруг стал замечать, сколько неиспользованной нежности спрятано в Сокджине и как сильно он хотел ну хоть кому-нибудь её отдать — поэтому тянулся к мелким, обнимал их, гладил по голове, накрывал заснувшего в гостиной на диване Намджуна, забирал Хосока из танцзала, когда было уже совсем поздно. Только к Юнги у него проявлялась другая нежность, построенная или на самовнушении или на определённых вкусах и пристрастиях, — нежность неправильная, больная, требующая чего-то больше объятий и братской заботы. Юнги это понимал и, собственно, в сокджиновых порывах не видел ничего ужасного. Возможно, только возможно, процентов на двадцать, что он и сам хотел, чтобы к нему прижимались и торопливо целовали посреди коридора, обнимая холодными пальцами за шею. Не просто же так он полез к Сокджину в кровать после двух часов поцелуев на тёмной кухне. Единственное, чего он не мог понять, - в Сокджине ли дело, или всё же в нехватке всей этой романтической хуйни; как бы он повёл себя, будь на месте Сокджина Тэхён, например? Может, Юнги бы сейчас лежал в кровати Тэхёна? Но тогда это был Сокджин, и теперь Юнги чувствовал, что если подобное произойдёт повторно, то он, конечно, откажет тому, кто решил бы это провернуть, потому что под боком уютный и невероятно нежный Сокджин, который каждый раз жмётся к нему во сне и временами встревоженно шепчет его имя. Вызванная сокджиновой нежностью в Юнги просыпалась своеобразная благодарность — отличающаяся от всех стандартов на девяносто девять и девять процентов. Грубая, резкая, властная, но — благодарность. Из всего этого получался замкнутый круг — в ответ на нежность Сокджина в Юнги просыпалось желание на эту нежность реагировать по-своему, а Сокджин, в свою очередь, видел, что Юнги не против и очень даже за, и начинал источать заботу ещё больше, на что Юнги тоже никак не мог закрыть глаза. В итоге, помимо благодарности в Юнги стало поселяться что-то посильнее. Он ловил себя на мысли, что даже если в Сокджине иссякнет это светлое чувство, то он не сможет вот так просто смириться с отсутствием забавных сокджиновских замашек и привычек в своей повседневности. Теперь Юнги хотел получать нежность только от Сокджина, и чтобы тот её никому, кроме Юнги, не дарил. С ужасом осознавая, что Сокджин умудрился влюбить его в себя собственной влюблённостью, Юнги всё же продолжал ночами заползать под одеяло и прижиматься к холодной спине грудью, утыкаясь носом в шейные позвонки. Без Сокджина Юнги больше ничего не хотел. И, что самое ужасное и прекрасное одновременно, Юнги понимал, что и Сокджин без него никогда больше не смог бы.