Предрассветный фолк

Родители уже начали подумывать о том, чтобы воспользоваться услугами психолога. Обито почти не выходил из комнаты, ел мало, и мало говорил. По приезду сына домой, вся семья Учих как сорвалась с цепи: делом чести для каждого было научить Обито морали этой истории, которую, конечно же, никто толком не знал. Кто возмущался причитаниями, кто – угрозами, а кто просто презрительно смотрел. Но подросток, вопреки ожиданиям, не обращал на это должным счетом никакого внимания. Пройдет рядом, поправит пластыри, попьёт воды, и обратно вернется в свою комнату. Абсолютно никакой реакции. Было ясно, что прежний Обито давным-давно сдался бы. Он неловко улыбнулся бы, втянув голову в плечи, выставил ладони перед собой в примирительном жесте с обещанием всё тут же рассказать, только бы никто не кричал и не сыпал оскорблениями. Самое обидное для родителей в этой ситуации было то, что они совершенно не знали, как себя вести. Окружающие всегда жаловались на непонимание и замкнутость детей, но Учихам в голову не могло прийти, что и их жизнерадостный мальчик станет настроенным внутрь себя одиночкой. Фугаку знал, что надо срочно действовать. Обито не получил поддержки от матери, не получил от отца, который даже, казалось, гордится переменами в характере сына. Ему плевать на то, чем они вызваны, главное - продвижение к мужскому идеалу, выстроенному в разуме главы семьи. Брат наблюдал со стороны, не настраивал Обито против себя. Он замечал у того красные глаза и потухший взгляд гораздо чаще, чем гордую независимую гримасу. И вот, когда подросток снова почувствовал прилив апатии, Фугаку решил действовать. Они были далеко не лучшими друзьями: Фугаку никогда не защищал младшего в школе, полагая, что так закалится характер, и вообще это не его проблемы, а Обито просто сторонился старшего – сначала из страха и уважения к нему, капитану клуба карате, а потом просто из-за того, что привык избегать и закрываться. И когда тот постучался в дверь младшего Учихи, последний необычайно удивился. - Обито, можно я войду? – буднично, немного устало спросил Фугаку. Он хотел показать, что от него не исходит даже малейшей опасности, ведь после рабочего дня человеку хочется тишины и спокойствия, а не нравоучений и крика. Обито, в это время перебиравший свои диски, замер. Нахмурился, поджал губы. - Я занят. - Прошу, пусти. Я ненадолго. - Да занят я, говорю же! - Ладно, я посижу здесь. И бард услышал, как его брат опускается на пол по ту сторону двери. И зачем этот цирк… Обито нервно вздохнул, пожал плечами и продолжить перебирать диски. Да только атмосфера уже была немного не та. Он буквально кожей ощущал, что за дверью кто-то находится. Слышит каждый его шаг. А зная упорство Фугаку, бард смел предположить, что тот не уйдёт. Через минуту он не удержался, злобно протопав к двери, и щёлкнул замком. - Чего тебе? – недружелюбно спросил он, глядя глазами, под которыми отчетливо были видны темные круги. Фугаку улыбнулся. - Ну что, не пустишь даже? – он запустил ладонь в волосы на затылке, смотря через себя и состроив неловкую гримасу. Обито это очень удивило, ведь Фугаку всегда брал то, что ему хотелось, и в этом случае он должен был при первом же отказе выломать дверь, по пути сообщая, что при непослушании выломает и череп мелкого засранца. Сейчас он вёл себя очень вежливо и терпеливо, в то время как сам Обито был раздражительным и злобным. Это заставило червячка, который жил в душе барда и которого иногда называют совестью, зашевелиться. Обито опустил взгляд, глубоко и шумно вздохнул, прошел вглубь комнаты. Фугаку поднялся и последовал за ним. Закрыл дверь. - О чем ты хотел поговорить? – выпущенные в сторону старшего брата шипы не перестали существовать, лишь стали немного меньше. - У тебя тут такая… Романтичная атмосфера, - выкрутился Фугаку, осматривая комнату. Лучше, конечно, подошел бы эпитет «мрачная», «ужасная», «тёмная», но брат решил взять стратегию «доброго полицейского» и воспринять это всё как приятный полумрак. Хотя обстановочка была та ещё: затхлый воздух, грязные тарелки, выстроенные в нестройные ряды башенок, разбросанные вещи, сползшая постель. Дополнял всё голубоватый свет от монитора. - Спасибо, - буркнул Обито, - Ты ведь пришел не за тем, чтобы хвалить мои порядки? Что, родители подослали? - Нет, - честно ответил Фугаку, присаживаясь на край кровати, - Я сам хочу выяснить, что с тобой происходит. И… Может помочь советом, если ты захочешь. - Мне не нужны советы, - резко оборвал Обито, - да ты даже не попадал в такую ситуацию, в которую попал я!.. - Почему ты думаешь, что не попадал? Я же тебе не всё рассказывал, - доброжелательно улыбнувшись, брат подсаживался ближе, - А я в какой только фигне не участвовал… - Нет, у тебя уже есть Микото! – снова возразил Обито, но притих, встретившись взглядом с тёмными глазами Фугаку. Он понял, что ляпнул лишнего. - Ага, вот в чем дело, - парень задумчиво поднёс руку к подбородку, - Значит, дела на личном фронте. Почему-то я так и думал. - Ничего ты не понимаешь, ты не был на моём месте. Так что не суди, - вновь выставил шипы Обито. Было неприятно осознавать то, что кто-то раскрывает его несколькими фразами, узнавая то, что он не хотел бы рассказывать. - Ой, чего только в моей жизни не было! – беззаботно начал Фугаку, однако, наблюдая за реакцией младшего брата на свои слова, - И к чужим девушкам клинья подбивал, и отказы получал, и сам бросал по глупости, и закон нарушал. Да что говорить, я даже с парнем один раз целовался! - Да?! – недоверчиво, но явно заинтересованно переспросил Обито, которому брат о своей личной жизни не рассказывал совершенно ничего. Фугаку мысленно выдохнул, подавленный фактом, что перед тем, как выспросить у младшего брата информацию, придется рассказать о своем темном прошлом. Человек открывается лишь только тогда, когда понимает искренность чувств собеседника, живой интерес к себе и желание выслушать. Ну, и узнает какую-то его тайну, конечно же. Тогда рассказывать о себе становится не так страшно, ведь на подсознательном уровне уже лежит разменная монета, которую при случае можно будет использовать. - Да, было дело. Один раз в лагере мы решили устроить спор. Не помню, в чем был его смысл, но помню, что проиграл Минато – парень из моего отряда. И в наказание загадали ему вот что: поцеловать, нелюдимого юношу-одиночку, который любому, приближающемуся ближе, чем на метр, посылал флюиды ненависти. Если же это не помогало, то начинал рукоприкластвовать. Обито поймал себя на неосознанном сопоставлении образа Фугаку и Какаши, но быстро отогнал эти мысли. Он подтянул колени выше, закрыв ими нижнюю часть лица. - Ну так вот, - продолжил Фугаку, - а Минато – это человек без крыши на голове. И лез он, как ты уже понял, ко мне с прямым намерением. Очень долгое время, естественно, нехило получая по башне. Но один раз он настолько меня разозлил, что я впечатал его в стену, и, ну, ты понимаешь. Самое обидное, что он после этого ещё и довольный ходил! - Ч-что «я понимаю»? – с расширенными от удивления глазами спросил Обито. Фугаку хохотнул и скрестил руки на груди. - Не бойся, я вполне адекватный человек и нагибать его в целях профилактики не стал бы. Хотя… - нарочито по-деловому задумался Фугаку, и тут бард понял, что у него в голове только что полностью сместились все стандарты поведения относительно брата. - Ого… - только и смог он выдавить, отводя взгляд в сторону. Старший, выдержав паузу, поджал губы и подсел ближе. - Обито, ты пойми. Пусть я и не самый лучший брат, и, возможно, заботился о тебе не так хорошо, как следовало бы, но мы семья. А семья всегда останется с тобой, несмотря на то кто ты и какие события произошли в твоей жизни. Твои враги – мои враги. Не ручаюсь за то, что смогу тебе как-то помочь, однако… Ты можешь выговориться и быть уверенным, что никто и никогда больше не узнает о том, что ты мне сказал. Я всегда приму тебя с твоими достоинствами и недостатками. На скулах Фугаку ходили желваки от неловкости, которую он испытывал в данный момент. Пусть тембр его голоса и не поменялся, и он сам был всё тем же, кем и был до этого, но он искренне пытался смягчить и сгладить острые углы, которые доселе пугали младшего братца. Последний же смотрел на него с видом подбитого оленя. - Но если не хочешь, то… Как хочешь, в общем, - деловито кашлянул в кулак Фугаку, всё же давая пробиться своей естественной гордости и молчаливой жесткости. Стоя на перепутье, Обито в который раз задавался вопросом: что же будет правильно – довериться или закрыться? Однажды он тоже спрашивал себя, взвешивая все свои рациональные «за» и «против». Что из этого получилось, он бы предпочел забыть навсегда. Но теперь, когда предстояло ставить выбор перед старшим братом, бард снова склонялся к стороне доверия. «Это неправильно» - вдруг проскользнула мысль, ведомая страхом непонимания и отторжения тем, с кем предстоит поддерживать отношения всю жизнь. Но это была палка о двух концах – Фугаку, как старший заботливый брат, мог простить младшему его глупости и посочувствовать, а мог, как строгий учитель и противник глупых решений, брызнуть ядом отвращения и уйти. Оставить Обито самого наедине с вязким тянущимся кошмаром, в котором тот оказался. - Нет, пожалуй, нет, - промямлил бард опуская голову ещё ниже, пока жирная лоснящаяся шевелюра не закрыла обзор лица. Фугаку собрал губы в уголке рта, поднял брови и поднялся с кровати. Он молча последовал к приоткрытой двери, из которой спускалась полоска теплого желтоватого света. Но брата не хотелось отпускать. Того, кто единственный за последнее время предложил руку помощи. По сути, Обито никому не говорил о произошедшем. Его почтовый ящик был завален непонимающими, соболезнующими и даже насмехающимися письмами, однако, душу не откроешь первому попавшемуся пользователю, который – как пить дать – отправит скрины разговора в официальную фан-группу, и Какаши это прочитает. Рин тоже не была вариантом, потому что Хатаке ходил у нее в любимчиках. За это время Обито понял, что у него, по сути, и друзей-то не было (кроме Генмы из школы, но тот приезжал из-за границы буквально к первому сентября, и в интернете толком не сидел, поэтому высказаться можно было только поначалу учебного года). Зато недоброжелатей – вагон и маленькая тележка. Обито смотрел на удаляющуюся спину, и в груди снова становилось больно. Теперь, наученный горьким опытом, он только и сможет, что отталкивать – пусть окружающие и захотят помочь. Он навсегда останется один. Позвать на помощь не позволит гордость и толстокожее чувство того, что он и сам справится. Обито опустил голову. Фугаку остановился в проходе. Посмотрел через плечо. Он не уходил, но и долго задерживаться не желал. Обито знал, что нужно только позвать, попросить о помощи, понять, что так станет во много раз легче. Но он молчал. Только бы Фугаку сам понял… - Итак, даю тебе второй шанс. Если и сейчас откажешься, то я сочту тебя королём замкнутых придурков, - Фугаку почесал затылок, и, прикрыв один глаз, безразлично посмотрел на младшего брата. Тот едва улыбнулся уголками губ, смотря куда-то в сторону. - Я передумал. Ты ведь не осудишь меня? - Договорились, - хмыкнул старший Учиха и щелкнул дверным замком. *** Вокруг была неосязаемая темнота – я не мог определить что именно скрывается за клубами туманной черноты и шел вслепую. Под босыми ногами был серый песок, в котором ступни немного утопали, однако я не сдавался, движимый чувством, что где-то рядом находится то, что я так давно ищу. Что-то очень ценное, и что найти можно только в этот час, среди непроглядного тумана. Путешествие сопровождало далёкое уханье сов, реже – шелест крыльев птицы, срывающейся с места. Я уставал. Идти быстро не получалось, озноб одолевал меня с каждым шагом всё больше и больше, но в момент, когда, казалось, что уже всё потеряно, передо мной возник образ зверя, возвышающегося на невысокой скале. - Здравствуй, несносный Какаши, - животное, которое при более детальном рассмотрении оказалось гигантским Волком, легло в самодовольной позе, скрестив перед собой серо-белые лапы, и властно посмотрело на меня красными глазами. Почему-то меня не удивило то, что он знает моё имя, как и тот факт, что он может говорить. Ответом ему был короткий кивок. - Ты пришел сюда в поиске ответов на вопросы, которые не можешь задать сам себе. Но хочешь ли ты их знать или твои метания не стоят и мышиного хвоста? – громогласно поинтересовался Волк. - Я хочу послушать что ты мне скажешь, - я отвечал спокойно, хоть в душе и таилась тревога от предвкушения информации, которую я мог получить. - Так слушай же сюда, несносный человек. Смотрю на тебя и вижу как разнятся твои мысли и поступки. Трудно что-то сформулировать, пока ты не чувствуешь согласия с самим собой: своих желаний - с чувствами, мыслей - с действиями, сердца - с разумом. Даже не знаешь просто, о чём мечтаешь. - Отсутствие мечты разве делает меня хуже остальных людей? – я развел руки в стороны, задетый тем, что Волк, существо по определению не имеющее чувств и, тем более, мечтаний, упрекает меня в черствости. - Как ты тогда представляешь себе счастье, несносный человек? Или что-то еще нужно для того, чтобы его чувствовать? Никто тебе не расскажет о разнице счастья и любви. Но ты не допускал такого развития событий, что эти чувства для тебя тождественны? Что, если отличить их для тебя – непосильная задача? Понимание счастья слишком туманно. Это может быть просто миг, когда тебя вдруг окрылило, а на лице расползлась блаженная улыбка, когда душа взлетает к небесам. Это может быть тот миг, когда все дела завершены, ты ни с кем не состоишь в ссоре, и ни в чем не нуждаешься. Однако, несносный человек, чаще всего я слышал о том, что счастье – это близкие люди, которые тебя окружают. Возможно ли, что то, что ты нарекал счастьем, вызывает у тебя боль? Часто ли люди, которые делали тебя счастливым, отворачивались и уходили? И как после этого понять, нужны ли они тебе? - Я не понимаю, - упорно настаивал я, ощущая, как голова сжимается невидимыми тисками и мозг готов был вылиться через уши. - Какое ужасное слово – нужны, - продолжал Волк, выпуская когти и имитируя таким образом человеческие потягивания после сна, - А если вернёшь ушедших, ты уверен, что всё будет так же, как и раньше? Я бы не торопился с выводами. Ты будешь жить лишь воспоминаниями. Тем более, зная тебя, Какаши, человеческая душа в силу эгоизма готова жалеть только себя, а на других ей наплевать. - Что ты имеешь в виду? – я уже порядком устал от накатывающих вопросов, но открыто проявлять свою неприязнь было плохой идеей. Я терпеливо ждал конца речи, впрочем, не очень надеясь, что на мои парирующие вопросы найдется ответ. - Следуя моим выводам, ты, Какаши, не нуждаешься в друзьях, ведь прогнил изнутри. А если всё же нет нужды, то почему ты так отчаянно чувствуешь пустоту? И как ты, живя с такими устоями о дружбе и преданности, всё-таки надеешься найти близких тебе людей? - Нет… - я закрыл уши руками, чтобы не слышать его речей, и опустился на колени. - Или просто кто-то обречён быть один... – красные глаза – как два огромных неподвижных рубина прожигали во мне дыру, и, казалось, я буду сожжен под их воздействием. - Нет…! – почувствовал, как из ушей по ладоням потекла чёрная кровь, в голове – вареница мыслей, чужих голосов, откликов прошлого. - Но, Какаши, смею тебя заверить, одиночество - это не несчастье, - продолжил говорить Волк, приподнимаясь на серо-белые массивные лапы, - Одиночество - это свобода. - Нет! – я злобно закричал изо всех сил, однако в легких будто поселился рой мелких мошек, и получился не крик, а бессильное шипение, пополам с кашлем и вырывающимися через рот потоками крови. - И ты сможешь быть счастливым. Совершенно один, - Волк оскалился, зарычал, оттолкнулся задними лапами от скалы и стремительно полетел на меня. Последнее, что я чувствовал - это остриё зубов хищника на моей шее, и, как не странно, полное отсутствие боли. *** Какаши проснулся резко, будто бы его вытолкнули из воды и первый глоток воздуха был не только желанным, но и жизненно необходимым. Простыни оказались влажными от пота. Какаши огляделся вокруг, всё ещё не в силах надышаться, и аккуратно провёл ладонью по шее. Всего лишь сон. Ужасный, бессмысленный сон, который забудется через пару мгновений. Он рухнул обратно и прикрыл глаза, слушая звонкую тишину вокруг. Его, человека, всегда спящего без сновидений, в последнее время замучили кошмары с псевдофилософским подтекстом. И этот Волк. Хм, интересно, что же это значит, если верить соннику? Какаши не глядя нащупал телефон на прикроватной тумбочке, залез в интернет. Пока его «сверхъскоростной друг» грузил страницу, Хатаке поймал себя на мысли, что ни сам сон, ни диалоги не стираются из памяти с первыми лучами солнца. «Слушать во сне волка – свидетельство того, что в скором времени Вам предъявят ложное обвинение. Возможно, такой сон говорит о том, что против Вас строит козни коллега по работе, так сказано в соннике по поводу этого сна» Бровь поползла выше. Какаши не знал на кого подумать и стоит ли вообще думать на кого-то? Если ему не изменяла память, то кое-кто даже говорил, что сон стоит воспринимать в обратном толковании, то есть, кто-то готовит приятную новость для него, так, что ли? В таком случае он стоял перед выбором того человека, который мог бы сделать ему приятный сюрприз. Ямато? Возможно, но с ним совершенно другая история. Обито? От этой мысли ладонь Какаши сжала край пододеяльника. Уже прошло больше месяца со времени проведения фестиваля. Со времени, когда его идеал и ненависть приобрели вполне материальную оболочку и оказались одним человеком. Как же это сложно. С одной стороны по приезду домой Хатаке был встревожен и опечален случившимся. Он чувствовал вину, не дающую спокойно жить, но каждый раз, когда появлялись мысли по поводу: «Неужели я не могу пойти и просто извиниться?», то парировал сам себе: «Нет, не можешь. Это же чертов Учиха» Он хотел говорить с Обито и в тот же момент испытывал отвращение. Искренне раскаивался, что буквально ни за что избил подростка до полусмерти, признавал свою неправоту, но когда видел фотографию на сайте Тоби, то ни за какие деньги не хотел бы с ним видеться второй раз. Он вздрагивал, когда в сообщениях Рин случайно задевала тему фестиваля. Самым большим испытанием было отсутствие музыки и родного голоса в наушниках. Какаши принял факт того, что им с Тоби не быть вместе, ссылаясь на то, что его-то после такого всё равно не простят, а страдать напрасно – только нервы портить, и ещё память о барде больно задевала гордость Хатаке, поэтому он решил исключить из своей жизни любое проявление своего некогда кумира. Но это оказалось не так-то просто. В первый вечер ночевки на старом месте Какаши понял, что традиция прослушивания композиций перед сном должна быть отменена, потому что каждая вторая песня оказывалась авторства Тоби. На следующий день он очистил плеер. Этого хватило ровно на два дня. На третий мп3 был заново наполнен старыми песнями. Какаши не выдержал без его голоса. Очень сложно было отвыкнуть от того, кто пел колыбельную на ночь вот уже больше двух лет. Он слушал, слушал, и, ей богу, если бы слух хоть чем-то можно было сравнить с руками, то Какаши бы вцеплялся в ноты мертвой хваткой. Он должен был быть сильным, но под покровом ночи, когда рядом никого, он понимал, насколько ничтожен и подавлен. Что не может прожить без Тобито: родного, принявшего его целиком, при том осознающего сколько боли было принесено самим Хатаке. Бард простил и забыл, открылся и отдался с концами, но что до Какаши, то он без жалости к себе не мог и дня прожить. И понимал это просто прекрасно, только не хотел принимать как факт. Потеряв способность влюбляться, Какаши вдруг вновь открыл её, и было абсолютно наплевать, что скажет общество, хотелось вновь почувствовать нерешительные руки, которые обвили его шею для поцелуя, услышать сбивчивый ритм дыхания и своё имя сказанное таким тоном, какой не представишь ни в одной, даже самой откровенной фантазии. «Бред какой-то» - в отчаянии фыркнуло нечто под одеялом. Какаши представлял, как его ладони медленно проходят по горячей спине Тоби, а разум бил в колокола и протестовал так, как только мог. И сколько бы он это не отрицал, но одно знал точно – нужно поговорить, а не то впору скоро на стену лезть. Так больше не может дальше! И точка. *** Решиться на такой серьёзный шаг, как визит в особняк Учих, было нелегко. Во-первых, из-за естественных причин: стыда, бушующей гордости, незнания как начать и о чем вообще говорить. Неизвестно чего можно добиться этой беседой и чего он, Какаши, хочет. Это напоминало давно забытую ситуацию: ёжики кололись, но обнимались. Во-вторых, впервые он увидит это величественное здание изнутри – не будет же Обито его держать на пороге, в самом-то деле. Уже будучи на крыльце, переминаясь с ноги на ногу и нервно обхватывая ладонью предплечье, Хатаке ощущал себя, мягко говоря, неуютно. Ну, вот сейчас звонок зазвенит, ему откроют дверь, и черные глаза испытующе, настороженно посмотрят на обладателя таких же. Но что дальше никто представить себе не мог. Перво-наперво, нужно подобрать слова: банальное «Привет» слишком банально, «Прости» - чересчур резкое, тем более с порога. «Доброе утро»? Да какое оно нахрен доброе?! Сердце сейчас через горло выскочит! Так, соберись, тряпка… «Здравствуй». Вот. Самое подходящее слово. Ну, тут он мне такой в ответ говорит: «Здравствуй» и повисает неловкое молчание. Мне нужно сказать ещё что-то, но что? «Как дела?». Пиздец, это действительно пиздец. Не хватало только чтобы он мне о своих делах, испорченных мной же начал заливать. Тогда, может быть, «Можно войти?». Неплохо, однако, нужно сменить на более мягкий вариант. «Я пришел поговорить, можно войти?». Вот, так, пожалуй, в самый раз. Рука на мгновение в нерешительности остановилась возле дверного звонка. Какаши глубоко вдохнул, выдохнул, и нажал, уже заранее «предвкушая» последующий разговор. Некоторое время из дома не было слышно никакого звука. Но потом послышались далёкие шаги, которые всё приближались, и с каждым новым шагом на Хатаке накатывала волна адреналина. Он сглотнул. Наконец, послышался звук проворачиваемого в замке ключа и в дверном проёме появился некто. - Фугаку Учиха. С кем имею честь…? – безэмоционально поинтересовался мужчина, одновременно с этим протирая полотенцем бокал. Какаши сделал маленький шаг назад, а затем чуть наклонил голову вперед в знак почтения. - Меня зовут Какаши Хатаке, - отрекомендовался подросток, краем глаза заметив некое удивление на лице Фугаку, - Мне нужен Обито. Он дома? - Хатаке, значит… - вдумчиво повторил мужчина, и сделал паузу. Затем резко сделал выпад и схватил Какаши за горло, прижав того к двери. Парень, совершенно не ожидая такого приёма, с откровеным непониманием уставился на агрессора и вцепился пальцами в сильные пальцы мужчины в попытке освободиться. Но всё было тщетно. - Чтоб духу твоего здесь не было, Хатаке Какаши. После того, что ты сделал, тебе хватило наглости прийти сюда, я поражен! Тебя спасает только то, что через полчаса к родителям приедут важные партнеры, и им наверняка не понравится ссадины на моих кулаках. Иначе я твою гадкую морду с удовольствием размазал бы по асфальту. Какаши замер и прислушался к словам. Стало быть, Обито всё рассказал своему, судя по всему, брату. Но почему он вступился за него сейчас, а в школе никто даже не знал, что у Учихи есть такой защитник. - Повторяю еще раз. Увижу тебя в радиусе десяти метров от дома – изобью так, что ты будешь харкать собственными кишками. Узнаю, что ты хоть каким-то образом решил продолжать издеваться над Обито – убью. Ты ему не нужен. И говорить он с тобой не намерен. А теперь быстро уматывай и навсегда забудь дорогу сюда, себе дороже. Фугаку отпустил подростка, убивая его взглядом аккурат до закрытия двери. Какаши, сидящий на сырой земле и потирающий шею, на которой ещё чувствовались следы от руки, ошалел. Он явно не рассчитывал на такой приём! Этот Фугаку, чтоб его… «Чертов Учиха, чтоб ему провалиться! Наверняка нажаловался всем и каждому о своей горькой судьбе! Как же я ненавижу нытиков…» - мысленно причитал Какаши, направляясь в сторону своего дома и попутно отряхивая зад от земли. Поскорее бы прошел этот год, ради всех святых. *** - Ямато-чи, ты не заболел? – поинтересовалась двоюродная сестра где-то в промежутке между домом и магазином, куда сейчас оба направлялись. Тензо поскреб подбородок и посмотрел в её глубокие зелёные глаза. - Нет, всё в порядке. С чего ты взяла? – не понял он. Подростки шли по набережной и свет от оранжево-красного солнца отражался в спокойной воде. Создавалось впечатление, будто тишина, прерываемая только далёким шумом машин и близким – реки, была незаменимой в этот летний вечер. Дневная жара на пару с суетой ушла, оставив место неге и отдыху. - Ну, ты в последнее время какой-то поникший, - заметила сестрёнка, - вот я и подумала, что тебя что-то беспокоит. - Ты видишь проблему там где её нет, - Тензо широко улыбнулся, сцепив руки в замок на затылке, - я чувствую себя лучше всех! - Правда? – девочка звонко засмеялась. Ямато кивнул, всё так же беззаботно улыбаясь в ответ. Однако это не было правдой. Ямато понимал что падает в огромную пропасть. Черную, зловещую, необъятную. И пугающую. Как эта река - завораживающе красивая и безопасная только снаружи на самом деле где-то на дне хранит много гниющих трупов. После разговора с Какаши, произошедшего в гостинице, в его жизни многое поменялось. Появилось много свободного времени, которое можно уделить домашним, хобби, да хоть даже и видеоиграм. Однако, ему скорее сдохнуть хотелось, чем посвящать себя какой-то из вышеперечисленных деятельностей. Но о его состоянии никто не должен знать. Для общества он останется беззаботным, молчаливым кретином. Забавно-то как. Все видят только то, что ты показываешь, и ещё неизвестно хорошо это или плохо. На вопрос сестрёнки всегда можно ответить жизнерадостно и слабина, которая пробудила её задать этот самый вопрос, исчезнет из памяти – ну, мало ли, показалось? Это было на руку. Потому что человеку с психическими предписаниями в карточке нельзя впадать в депрессию на глазах у остальных людей. Он с аппетитом ел завтрак, обед и ужин, хотя сразу после этого блевал в туалете. Он на всю включал модные попсовые песни, закрывал комнату и, раскинув руки и ноги на кровати в разные стороны, слушал в наушниках такие мелодии, которые вогнали бы в тоску самого здорового человека. Он был приветлив с знакомыми родителей, смеялся с репетитором, несколько минут заинтересованно глядел в экран каждый раз, когда мама садилась смотреть свой любимый сериал, а утром в зеркале видел два пустых стеклянных омута, которые просили только одного: «Убейте». Маскировка была отличной, а жизнь – отвратной. В автобусе, по пути домой Ямато был уверен, что несмотря ни на что, самое страшное ждало впереди. Ведь чувства не стираются по мановению волшебной палочки, для их полного уничтожения нужно время. Когда нестерпимо захочется (хоть и украдкой) посмотреть на своего семпая, но сделать этого не будет возможности. Как поговорить, получить снисходительно-дружеский взгляд, какие-то глупые советы, поужинать здесь, на набережной, как они поступали вечерами каждого лета. Небо кристально-голубое – красивое, родное, но недосягаемое. Такое, как Какаши. Теперь уже навсегда. Какаши медленно закрыл дверь изнутри, и когда скрип прекратился, это послужило знаком для начала не самой радужной беседы. Ямато уже был внутри, он сидел сбоку кровати, поставив на колени локти и переплетенными пальцами закрывая губы. Он боялся посмотреть в сторону источника звука. Боялся увидеть новый взгляд семпая. Он мог оказаться преисполненным злобы, бесконтрольной ненависти, который уже не раз проскальзывала когда Какаши кто-то выбешивал. Это мог быть взгляд безразличия, и это значило бы конец всем дебатам, которые могли бы еще вестись за место Ямато в жизни семпая. Мог быть взгляд тоски от разочарования в друге. Настойчивый, требующий всё подробно рассказать. Да какой угодно! Только видеть его сейчас было больно и невыносимо. Тишина продолжалась и становилась слишком затянутой. В сторону Тензо не были направлены обвинения, гневные тирады. Не в силах больше ждать свой приговор, он посмотрел в сторону двери. Плечи Какаши при его виде не опустились вниз, выдавая то, что он и больше не хочет никого видеть. Семпай смотрел в пол, точнее, на свои скрещенные ноги, от чего выражение лица было невозможно разглядеть за густой шевелюрой. Ямато держался из последних сил – он уже миллион раз успел пожалеть о том, что затеял ту клоунаду. Она должна была сблизить двух друзей, а не оттолкнуть! И придурок Обито оказался неконтролируемым – по всей вероятности должен же был, уязвленный и обиженный, домой уехать, но нет! Он сделал шаг конем и этот шаг стоил Тензо нормальной жизни. За что боролся – на то и напоролся. - Знаешь, Ямато, я не могу понять тех мотивов, что движут тобой. И что в твоей странной голове происходит - я даже знать не хочу. Но ответь мне на один вопрос. Я что, тебя обидел когда-то, что ты мне так жестоко мстишь? – Хатаке поднял взгляд и Тензо, наконец, увидел эти глаза. Полные растерянности, боли и злобы. - Ведь ты всё знал, знал и не рассказал мне. Это же какую ненависть нужно в душе носить, чтобы так поступить. Говорил Какаши тихо, почти шепотом и почти рыком, но в этом ровном голосе читалась боль от предательства. А Ямато, пораженный этим зрелищем, не мог ничего ответить. Да он даже просто шевельнуться не мог: мышцы свело, как под взглядом убийцы, готового пустить тебе в лоб пулю, а горло сжала режущая боль. - Да что тут говорить. Ты знал и то, что Тоби – это Обито, и то, что бью я своего кумира, получается, и что я ним долгое время бредил. Но оставил всё как есть, решив, видимо, что я должен узнать всё лично. А самое хреновое, Ямато, в том, что ты подставил его с окном. Ведь это ты был, Обито в тот момент находился со мной. Тогда, получается, тебе нужно сделать взбучку, которая была бы не хуже взбучки Тоби. Какаши оттолкнулся от двери и начал медленно подходить к своему некогда другу. Тот начал медленно отползать. - Тебе вообще повезло что я какой-то дофига спокойный сегодня, иначе бы уже зубы по комнате собирал, - присев совсем рядом, Какаши безумно посмотрел на Тензо из-под челки. Тот сжал губы в полоску, сдерживая уже подкатывающие слёзы, и не отводил взгляда. Такое резкое изменение отношения – что может быть обиднее и оскорбительнее? Слёзы не сдержались – покатились по щекам. - Слушай, что-то я запамятовал. Ты у нас кто по гороскопу? Крыса? Ну, в жизни уж точно крыса, - Какаши положил руку на бедро Ямато, начал мягко водить по нему, а потом резко сжал со всей силы. - Прости, - пискнул Ямато, понимая, что дребезжание его нервов семпай почувствовал по мышцам ноги, и что он просто хочет убить морально. А потом изувечить, как он делал обычно, - Прости, Какаши, я… Я не знаю что на меня нашло… Слышать заикающийся голос Ямато было очень приятно, что пугало. Когда это чувство накладывается на чувство вины и желания всё исправить, то получается очень интересный коктейль эмоций. - Простить? – Какаши хрипло засмеялся, проводя свободной рукой по животу Тензо,- Я прощаю всё, кроме того, что нельзя прощать. Теперь, оказавшись на месте жертвы, Ямато понял, что это такое – быть затравленным. Он месяцами, годами мечтал, чтобы Какаши медленно провел своей рукой по его животу. Почему-то, нынешняя ситуация его нисколько не радовала. - Я зол, Тензо. Я очень зол. Как думаешь, что я сделаю с тобой сначала? – один легкий толчок и Ямато уже лежал спиной на кровати, дрожа всем телом и тяжело дыша. Хатаке навис над ним и присел на бёдра, - А пока я думаю, что тебе сломать в первую очередь, можешь что-то сказать в своё оправдание. Он был жесток жестокостью ребенка. От непонимания. От нежелания понимать. От того, что своя боль всегда кажется сильнее чужой. Тензо рыдал уже не беззвучно, а надрывно, пытаясь выставить руки перед грудной клеткой. - Прости, Какаши… - слова давались ему трудно, а слёзы катились по шее, - Прости… Про-сти, я… Я так боял-ся… Обито станет твоим лучшим дру… Другом вместо ме-ня… Это… То… Ревность… Я боя-лся поте… Поте-рять… Тебя… - Не заливай, Тензо. Тебя бы я никогда не оставил ради собственной прихоти. И зря. Эта ситуация показала, что у меня под боком жила эгоистичная свинья!... – первый удар пришелся по печени, что вызвало скулёж – беспомощный и загнанный, потом – болевая точка под ребрами. Какаши не смотрел на то, как извивается тело под ним, он продолжал рассуждать, - …которая, в один прекрасный день выдала бы себя и подставила меня! А ведь мы были друзьями! Друзьями? Были…? В мыслях Тензо бился только один вопрос. Неужели к друзьям можно относиться… Так? После стольких лет совершенно не возникает жалости к ближнему своему, пусть что он не натворил, но он же… Друг… - Умоляю, Какаши, отпусти! – дрожь постепенно переходила в припадок и Тензо знал, что это значит. Нужно было немедленно прекратить, иначе всё закончится плачевно. Но Хатаке был непреклонен – отпустив болевую точку, он насладился тем, как Ямато прерывисто вдыхает воздух, думая, что на этом всё кончилось. - Нет, это ещё не конец. Я заставлю тебя почувствовать, - что именно почувствовать – свою собственную душевную боль или боль, которую они причинили рука об руку Тоби, Какаши не уточнил, зато продолжил череду ударов. Это был важный шаг – заставить себя срывать злость, не задевая при этом голову и открытые участки тела, чтобы посторонним не было видно, какая на самом деле дружба существует между ними. Какаши бил бесконтрольно, безостановочно, и через некоторое время начал замечать, что подвывания уменьшаются, дрожь переходит во что-то совершенно ненормальное, а дыхание становится глубоким и резким, будто Тензо задыхается. Что происходило после этого? Ямато не помнил. Только когда начался приступ, было ощущение, что внутри него кто-то разбил банку с джемом. Подросток позволил себе опустить взгляд и сжать ладонь с пакетом так сильно, что ногти больно впились в кожу. Даже после такого обращения с собой он оправдал Какаши эйфорией и тем, что он сам был действительно неправ. В отношении Обито он больше не чувствовал злобы, было как-то всё равно, как и на всё остальное, кроме семпая. Радость от осознания того, что пусть даже таким способом, но они не общаются, быстро улетучилась. Теперь всё казалось плохой идеей, и если бы хотя бы одно звено в цепочке событий было искажено, то ничего бы не случилось. Нет… Рано или поздно это случилось бы. Может быть, даже хорошо, что Какаши отгородился от него именно по этой причине. А не узнав о безответной и безнадежной любви. Было бы намного больнее. Хотя куда уж больше? *** «Белые дни осени. Затишье. Днем на улице ни души, потому что погода всё ещё хранит уничтожающую теплоту лета. Сквозь стекло класса кажется, что спортивная площадка вот-вот сгорит или, на худой конец, пойдет трещинами. Сентябрь. Последний в их жизни, проведенный в школе. Что можно будет вспомнить? Поднимая руку к небу, почти чувствуя кончиками пальцев яркую синеву. Не знает никто, что останется через десять лет, что забудется в будничной суете, кого жизнь перетрет в жерновах времени, а кто засядет прочно на отведенной полке в разуме и будет смеяться каждый раз, когда начнешь рассказывать о чудесных школьных деньках. Книги неистово бьют страницами, как крыльями, от потоков южного ветра» - Эбису, закройте окно, - учитель, который по виду единственный не страдает от изнуряющего зноя, вмиг получил десятки раздосадованных стонов, - И не надо показывать своё возмущение. Ветер мешает учебному процессу. - А так мы вообще сваримся, - запротестовал парень с передних парт. Многие из присутствующих молчаливо его поддержали, но учитель не сошел с дистанции. Обито лежал на парте, положив под голову скрещенные руки. Всё происходящее здесь и сейчас его волновало не больше, чем почему же действительно День независимость Америки празднуется четвертого июля. Уроки никогда не занимали в его голове первостепенное место, по правде говоря, даже когда заняться-то было кроме них и нечем. Тем более, что всё равно дома придется перечитывать. Если подумать, то школа вытянула его из кокона жалости к себе, взбодрила, так сказать, вылила ушат воды на голову напополам с пониманием, что уже, блин, выпускной класс! Нужно хоть как-то барахтаться в этом мире, жизнь на одном придурке не заканчивается! Да, больно. Да, неприятно. Но произошедшее в прошлом уже больше, чем два месяца, и пора становиться на ноги. «Обидно, досадно, но ладно» Обито вытянул руки за пределы парты, как бы потягиваясь, и еле удерживаясь от явного зевка. Было бы преувеличением сказать, что он не напрягается, увидев в коридоре, Какаши, и что не замечает напряжение у него. Так же было бы неправдой то, что бард не представлял в уме, как Какаши, осознав всё то, что натворил, подходит к нему, мямля прощения, жутко стыдясь этого, просит прощения, и получает отказ. Раскатистый. Громкий. Чтобы каждый ученик видел как популярный и всегда холодный Хатаке унижается перед каким-то Учихой! Это было бальзамом на душу, он даже речь на всякий пожарный приготовил, но то ли Обито переоценил своего вечного врага, то ли Какаши не считал нужным сказать хоть пару слов о произошедшем, но итогом всему было взаимное игнорирование. Хотя, погодите… Почему это перед «каким-то» Учихой? С началом учебного года на него по-новому посмотрели и школьники, и учителя. Вести разносятся со скоростью чумы, тем более в Конохе, а в данном случае на распространение у них было достаточно времени, чтобы каждая бабушка знала о том, что в их городе живет известное всей молодой нации юное дарование! Население уже успело удивиться, порадоваться, перемыть косточки, снова перемыть то, что не домыли в прошлый раз, и принять это как данность. Однако апгрейднутость Обито в сознании общества взлетела до небес на пассивном уровне понимания. А он что? Не относятся, как к криворукому застенчивому куску непонятно чего – уже хорошо. Генма, кстати, заимел какие-то проблемы на границе, и из-за этого приехал только вчера, спустя целую неделю обучения. Он ещё не понял всей фишки событий, что произошли, поэтому бросал молниевые взгляды в сторону Учихи, дожидаясь звонка и возможности выспросить всё до последней детали. Естественно, всех подробностей не должен знать никто, кроме тех, кто уже их знает. Поэтому стоит обойтись очень сокращенной версией. Кстати, о тех, кто знает… Обито бросил незаметный взгляд в сторону Ямато. Так уж распорядилась судьба, что он был в разных классах с Какаши. Тот – в физико-математическом, а Ямато, как и, собственно, Обито, в гуманитарном. Тензо хранил молчание и дипломатическую дистанцию с семпаем. Было интересно – с чего бы? «Это не моё дело» - вдруг одёрнул себя Обито и повернул голову в другую сторону, нахмурившись. Действительно. Это не должно его волновать. Пусть хоть до самого выпускного не разговаривают. Но… Почему-то, злость по отношению к Тензо тоже изжила своё. Казалось бы, что видя его каждый день, она должна была возрасти с новой силой. Но нет. Если раньше он виделся корнем всех бед, и бард готов был сделать куклу Вуду, воткнув все иголки, найденные в доме, в тряпичные глазёнки, то сейчас, по инерции смотря на него, когда тот думает, что все сосредоточены на чем-то другом, становится немного жутко. Этот потухший взгляд, не выражающий совершенно ничего, как рыбьи глаза, вызывал только непонимание. Кто знает, может он всегда был таким. Просто это не замечалось. Протяжный звонок сообщил о конце урока, и ученики, забив болт на то, что учитель задаёт домашнее задание, начали быстро собирать книги и тетради в портфель чтобы поскорее занять место в очереди столовой. Но Обито не спешил. Он медленно встал, поставил стул под парту, запихнул ручку в пенал… - Ну что, бродяга, ты должен мне захватывающий экшн с элементами триллера, - повиснув одной рукой на плечах друга, сообщил Генма, широко улыбаясь и зажав в зубах извечную короткую соломинку. …потому что беги не беги, а от него скрыться не удастся. Обито выдохнул. - Давай чуть позже, а? Сейчас ещё спать охота, да и ты голодный. Беги в столовую, пока эти демоны всё не расхватали. - Ты что, дурак? – изумился Генма. Прищурился. - Что? – не понял Учиха. - Неужели какие-то булки могут быть важнее твоих фейлов? – парень ухмыльнулся и подмигнул другу. Тот не мог не заразиться улыбкой. *** Октябрь. Середина осени. Желтые листья опускаются на ещё тёплую землю, в то время как небо затягивает тучами. Музыка в наушниках – прекраснее любого наслаждения в мире и никто не может убить в ней силы исцелять душевные раны. Стало легче. Видеть его презрительный взгляд, не иметь шанса подойти, жить без опоры и без какого-никакого, но источника «не распускай сопли» под боком. Легче даже приходить домой в одиночестве. Ямато слишком переоценил себя, когда думал, что сможет скрывать правду вечно. Уже спустя три недели осени по возвращению из школы в гостиной сидел врач, мать, осторожно поглаживая плечи Тензо, успокаивающе говорила: «Так надо». И снова эти вопросы, быстрые записи в блокноте, дурацкие картинки, ежедневные таблетки, подчеркнуто спокойное, доброжелательное отношение домашних и собственная квартира – как элитарный образец психушки. Но ведь недавно всё было хорошо! Уже почти всё было хорошо, если бы ещё хоть немного времени… Ямато застыл на крыльце. Учащиеся быстрым шагом направлялись домой, пытаясь обходить «ребенка с определенными психологическими трудностями» стороной. Доктор даже в школу пришел и как полагается, у доски рассказал всем, что никаких конфликтов с этим мальчиком заводить не стоит, а то у мальчика может случиться приступ. Другими словами, двинулся мальчик, пошел по наклонной, потерял крышу – смысл был один. И раньше он даже возмутился бы, что из-за этого к доске реже вызывают, пытался врезать за каждый жалостливый взгляд, но сейчас стало как-то всё равно. Все чувства обуглились и затупились. Не было ни радости, ни боли, только… Сожаление, что ли? Что жизнь его катится в тартарары. Было даже как-то по-мазохистски интересно, что же будет за очередным поворотом. Он присел на ступеньки, поставив портфель рядом. Домой нисколько не хотелось. Буквально в прошлом году в такие моменты он мог спокойно забуриться к Какаши, который жил отдельно от опекуна, и просидеть хоть до ночи. Но увы. Возможность безбожно просрана обеими сторонами. И завести новых друзей в сложившейся ситуации будет довольно проблематично, чтобы не сказать невозможно. Никто не хочет возиться с новым товарищем-шизофреником. - Ты чего здесь сидишь? – поинтересовалось нечто, плотно укутанное в клетчатый шарф. Ямато повернул голову, быстрым взглядом оглядев того с головы до ног. Нарушителем покоя оказался Генма. - Хочу и сижу, - буркнул в ответ Тензо, снова утыкаясь в точку у себя под ногами. Впервые за долгое время с ним кто-то заговорил. - Непохоже, чтобы ты этого активно хотел, - съязвил одноклассник, присаживаясь рядом. - А тебе-то какое дело? – осведомился Тензо. Он прекрасно знал, что Обито приятельствует с этим кадром уже довольно длительное время – друзьями их нельзя назвать, потому что очень часто Генма бросал своего товарища на произвол судьбы и просто-напросто неделями не являлся на занятия. Но это не мешает тому факту, что Учиха мог разболтать веселую историю о летнем происшествии. - Никакого, - хмыкнул парень, - однако ты сидишь и портишь своим унылым лицом весь пейзаж. - Тебе что, заняться нечем? – возмутился Ямато, - Иди кого-то другого подоставай! - Кого-то другого неинтересно. Слу-у-ушай, а если у тебя перед глазами долго размахивать цветастым шарфом, то у тебя изо рта белая пена пойдет? – как-то слишком живо поинтересовался Генма. Глаз Тензо дернулся. - Прости за разбитые ожидания, но у меня не эпилепсия, - ровным тоном ответил он, пытаясь отсесть чуточку дальше. - А что же тогда у тебя? – одноклассник придвигался ближе, не обращая никакого внимания на то, что Ямато хотел хоть немного личного пространства. Последний не выдержал. - Тебя что, вообще не смущает, что у меня не всё в порядке с головой? – раздражению Тензо не было предела, в то время как Генма улыбался уголком рта. - У всех людей не в порядке с головой, просто кто-то это умело скрывает, а кто-то ты, - самодовольно произнес одноклассник, бесцеремонно заглядывая в глаза Ямато. Тот цыкнул, отвернувшись, и еле слышно произнес: «Делай что хочешь, мне всё равно». Через пару секунд он почувствовал, как его руку хватает холодная ладонь, рывком поднимает на ноги и стремительно уводит в неизвестном направлении. - Чт… Что ты делаешь? – смущенно закричал Ямато. Он ожидал любого развития событий, но не такого же! - Мы идем раз-вле-кать-ся! Надоел пугать всех девчонок в школе своей унылой рожей! – кинул через плечо Генма, весело подмигивая, - Сейчас погоняем в пинг-понг, попялимся на красивые, но недоступные музыкальные инструменты, а потом зайдем в кофейню и выпьем самый вкусный кофе в городе, потому то к тому времени уже стемнеет и мы замерзнем, как собаки! Это было неожиданно. Непредказуемо. И немного настораживающе, но всё же больше взбудораживающе. Впервые за долгое время Ямато почувствовал что-то, что отличается по гамме эмоций от «поскорее бы этот день подошел к концу». Он не знал, во что ввязывается, надо ли это ему вообще, почему сейчас же не остановится. Он чувствовал только холодную руку, которая выхватывала его из аморфного состояния. Решение пришло само собой – если делать ничего не нужно, то делать ничего не нужно. Всё гениальное просто. Пусть потом он пожалеет об этом, но идти домой не хотелось, да и в пинг-понг не играл уже сто лет… - Ладно, отпусти, я сам пойду- мягко, почти незаметно улыбнулся Тензо, - а то как голубки, ей-богу… *** Время холодного ветра, красных щек и первых отсылок к Новому году. Ноябрь – самый тихий месяц в году. Когда всё живое обретает покой. Рассудок. Стремление к сохранению энергии. Больше ничего не тревожит. На душе так хорошо и безмятежно, будто попал в замок Снежной королевы, который, почему-то, соткан не изо льда, а из пара, выпускаемого со рта, и редкого инея на придорожной траве. Будь ты хоть дважды чурбаном безэмоциональным и трижды занят своими делами, но непременно найдешь пару мгновений, чтобы окинуть взглядом поредевшие ветви деревьев, и сказать, а может быть просто подумать: «Да… Всё уходит». Обито шел, делая над собой усилие, чтобы не сорваться на бег. Всё же, не так редко он забывает ключи, а сегодня вот забыл! Как раз в тот день, когда родители собирались в командировку! Еще и телефон разрядился. Ну, беда не приходит одна! «Хоть бы не уехали, хоть бы не уехали» - как мантру повторял Учиха. Если же они уже покинули город, то придется идти к Микото на другой конец города и просить об одолжении Фугаку, а это делать не хотелось хотя бы потому, что дорога туда и назад займет около двух часов. Ну, и потому что мешать двум влюбленным как-то… Не очень. Но всё же больше напрягала перспектива тащиться пешком по холоду, это да. На следующем повороте Обито ушел в переулки частных домов, на более короткую дорогу. Он не так часто ходил здесь. Наверное, из-за того, что в детстве запрещала мать, а когда повзрослел - потому, что осталась привычка. Но в очередной раз пробегая мимо узких развилок, его глаз выхватил вдалеке какое-то маячащее пятно, и Обито, отвлекшись от собственных мыслей, мельком глянул в его сторону. - Что..? – только и мог еле слышно выдавить Учиха. Он остановился, как вкопанный, не в силах сделать и шага по направлению к дому. Перед его глазами предстала картина, которую он не ожидал увидеть: в самом конце проулка происходила драка. Нет, даже не так. Скорее, это была засада. Потому что свора парней затравливала в угол одного единственного человека, которым оказался… Какаши. Сначала недоумение сделало своё дело – Обито тупо глазел в конец проулка, силясь понять действительно ли это то, о чем он подумал, а не какой-то глюк. Затем, на смену недоумению пришло неверие. Да ну, кому Хатаке мог перейти дорогу? В этом учебном году он был во много раз осторожнее по отношению к другим, ведь Ямато рядом не было. Может это не он? Но сознание отчетливо било в колокола – это он, это он! Эти пепельные космы невозможно перепутать ни с чьими другими! Обито не замечали. Это на руку – можно было понаблюдать, как первый удар пришелся по ноге Хатаке, что его немного подкосило, однако просто так тот сдаваться не собирался. Мешанина голосов не давала выловить хотя бы один и понять что же там происходит и из-за чего весь сыр-бор. Наверное, туго придется ему сегодня вечером. Память заботливо подкинула те непередаваемые чувства, когда бард смывал с лица кровь, выскабливая из-под кожи мелкие камушки, и против воли на его лице заиграла злорадная улыбка. Да, пусть уже душевные раны более-менее затянулись, однако стремление отомстить таилось где-то в уголке души, чтобы вылезти сейчас, когда совсем того не ожидаешь. Обито видел размашистый удар самого коренастого парня в самую скулу Какаши, и к горлу поднялась невероятная радость. Пусть ощущает, каково это. Пусть просит, чтобы они остановились. Пусть чувствует себя раздавленным. Эти парни были как будто оружием Учихи – тот стоял вдалеке, прищурившись смотрел на открывшееся зрелище и мысленно медленно хлопал в ладоши. Теперь его настроение дошло до максимума, но неожиданно для самого себя Какаши выхватил в конце переулка знакомый силуэт и на короткое мгновение они встретились глазами. Обито улыбался уголком рта. Он знал, как это выглядит – надменно, сыто и довольно. Он бы мог позвать кого-то на помощь, но не позовет. Он даже забыл про эти гребанные ключи. Какаши смотрел так, что какую-то одну эмоцию было выловить очень трудно – широко распахнутыми глазами, цепко и с четким пониманием того, что помощи ждать не придется. А затем Обито нарочито медленно скрылся за поворотом. Веруя в буддистский принцип воздаяния, Обито был уверен, что рано или поздно настанет день, когда они поменяются местами. Да, пусть этот случай не заставит чувствовать Какаши то же самое, что почувствовал он сам, оказавшись брошенным, но хоть немного… Хоть самую малость… Родители были перехвачены уже возле машины. Они говорили какие-то наставления, прощались, но сын был занят совершенно другими мыслями. Он не знал, сколько просидел на крыльце, вертя в пальцах железное кольцо с ключами, он предался воспоминаниям, которые уже успешно не трогал около двух недель и из-за этого неимоверно гордился собой. Любимый фильм надоедает спустя пару десятков просмотров, здесь та же история. Жалость к себе рано или поздно должна была иссякнуть, мелкие детали позабыться. По правде говоря, так оно и было. Но чем же он тогда отличается от Какаши, если бросил его там, возможно, даже неспособного подняться и обреченного замерзнуть к утру до смерти? О каком принципе воздаяния может идти речь? «Нет, я не могу просто так переступить через себя, это бред какой-то!» - Обито вскочил на ноги и начал нарезать круги по пожелтевшему газону, держась за голову. «Если я помогу ему сейчас, то это будет означать, что у меня совсем нет гордости, что всё прощено, а ведь нифига не прощено! Да, прошло уже четыре месяца, но такие обиды просто так из головы не выкидывают!» «Конечно же не выкидывают, - флегматично обозвалось АльтерЭго, - но если ты оставишь его там, в одиночестве, истекающим кровью на морозе, то не сможешь простить уже себе». Бард замер. «Почему это не могу… Я вообще не имею к этому никакого отношения!» «Утешай себя этим. Увиденное делает тебя соучастником, ведь бездействие – тоже наказуемо. Вся твоя человечность стоит на кону этого решения» «И что же… Что же мне делать потом? – растерянно спросил Обито» «А это уже вопрос шестьдесят седьмой, - рассмеялось АльтерЭго» И исчезло, как всегда дав больше вопросов, чем ответов. Обито раздосадовано выдохнул, мысленно согласившись с АльтерЭго. А ведь за смерть, наступившую в результате бездействия, есть криминальная ответственность… Выбора не оставалось – нужно было идти и спасать придурка. Естественно, после того, как сможет идти, нужно вытолкать его за дверь и запереться на засов, в крайнем случае, если даже ходить не сможет, то вызвать скорую и пусть сами разбираются. А ведь это идея – вызвать скорую! Обито некоторое время думал над тем, не позвонить ли на короткий номер, сообщив место нахождения Какаши? Нет, номер запишут, и если придурок будет без сознания, то будут звонить и требовать заплатить залог! Ведь так это, наверное, делается? А платить свои кровные Обито был не готов. Поэтому, порыскав по комнате брата и найдя массивную бейсбольную биту (ну так, на случай, если Какаши всё ещё превращают в фарш), он уверенным шагом направился к месту «преступления». С каждым шагом уверенности в Учихе убавлялось. А ведь действительно, если те парни ещё не ушли? Он, конечно, уверен в своей неотразимости, но против толпы численностью более пяти человек бита будет служить не более, чем красивым аксессуаром. С другой стороны, мозг отказывался воспроизводить время, которое он, Обито, просидел на крыльце и повздыхал о давно минувшем. Драка могла быть уже давным-давно окончена. *** Он пришел в сознание, когда кто-то, отчаянно матерясь себе под нос, пытался его поднять и понести. В речи чаще всего фигурировали «гребанная бита», «чертов придурок», и «чтоб я, да еще хоть один раз». Но это было неважно. Какаши чувствовал, что на помощь пришли. Больше не требовалось ничего – лишь чувствовать под собой шаги несущего, его тепло, и крепкую хватку под коленями. Сегодняшняя засада подвела итог под всем его существованием. Именно, не под жизнью, под существованием. Иначе это состояние назвать нельзя, когда нет целей, друзей, врагов – самое обычное, серое существование. Если бы Ямато был рядом, то вместе они дрались бы до последней капли крови, что говорится. Сегодняшний случай доказал, что отсутствие дружественного плеча рядом лишает всякой мотивации – уже видя толпу, неспешным шагом выруливавшую из-за поворота, парень смирился со своей участью. Когда подошли, то сложно было удержаться от фразы: «Хватит уже этих прелюдий, делайте то, за чем пришли, и уходите». Нет, для приличия он попытался сопротивляться, однако… Когда мельком увидел Обито, то это его добило. Он улыбался. Насмешливо, будто бы получая ту же долю удовольствия, которая приходилась на его, Какаши, боль. Удивительно, неправда ли? Человек, который полгода назад не значил для него ничего всего лишь улыбнулся, а у Какаши уже опустились руки. Наверное, именно так чувствовал себя сам Учиха, нет, наверное ещё хуже. За последние месяцы самоанализа и подробного копания в прошлом, Хатаке окончательно убедился каким придурком был. Пребывая в обществе, где все его любили и всё прощали, он и не задумывался о чьих-либо чувствах, только о своих интересах. Даже попытка пробного разговора с Обито, потерпевшая крах, была затеяна лишь для того, чтобы унять непонятную тревогу в его, Какаши, сердце. Думать за Обито не хотелось, возможно, потому что это сложно, или потому что начинает есть совесть напополам с желанием извиниться. Проходило время, отодвигая это лето дальше и дальше, и вот Какаши уже всем естеством желал высказаться, прикоснуться к руке, извиниться, да хоть ползать на коленях, забив на свою гордость, но было уже поздно! Обито уже улыбался. Не обращал малейшего внимания на своего врага, и последнему до горечи стало его не хватать. В ежедневных перепалках, в односторонних драках Обито всегда стоял самодостаточно, не желая преклоняться, как бы его не унижали и что бы там не говорили он и Ямато. Летом на бардовском фестивале Обито покорился воле Какаши, принял его, несмотря на все гадости, что тот сделал, и после этого ещё и получил за своё доверие. Да, было обидно. За Учиху. Почему судьба свела его с таким идиотом, как он? Ведь, по сущности, это самый светлый и прекрасный человек на свете. Но теперь поздно что-то менять. Обито наверняка плевать на его извинения, он уже давно закрыл эту страницу в истории своей жизни, предпочитая не вспоминать. Если бы с Какаши поступили так же, он, наверное, разучился бы верить людям. - Какой же ты, блин, тяжелый… А на ступеньках так вообще - мешок картошки… - Вдруг послышалось совсем близко и Хатаке распахнул глаза, не поверив своим ушам. Действительно, к его щекам прикасались мягкие, черные волосы. «Не может быть… Он что, вернулся за мной…?» - мозг Какаши, опустошенный и заторможенный после холода, начал работать в два раза интенсивнее. Да и тепло, обволакивающее его лицо, явно было признаком того, что его принесли в дом. Невероятно, это действительно Обито! Последний же, будучи абсолютно уверенным, что Хатаке находится в бессознательном состоянии, кое-как донес его до дивана в гостиной. Поколебался несколько мгновений. И понес обратно в коридор, видимо, поленившись отмывать кровавые пятна от дорогущей ткани. Процесс приземления был не самым мягким, поэтому Какаши болезненно застонал, ощущая, как пульсирующе возмущается тело. Но он не сказал ни слова. Снаружи холоден, как горный фьорд, а внутри хранящий бурю эмоций. Смотря из-под полуприкрытых век вслед Обито, который пошел в другие комнаты, на ходу скидывая курточку, Какаши даже не знал что сказать и стоит ли вообще что-то говорить. А может, это всё испортит? Никто не мог знать наверняка. Да ещё и с его прирожденным невежеством сложновато будет начинать монолог, который вовсе не хотят слушать. Ждать того, что Обито сам заговорит не стоит. Он вообще молодец. То есть, со стороны человеческой его можно осудить за то, что идет против себя, а со стороны Какаши – очень даже молодец. Хотя, такой поступок может быть вызван именно безразличием, опустившимся на сердце Обито. Может, ему просто безразлично то, что было до этого. Так сказать, вода успокоилась и любые камни, брошенные в её сторону, будут отталкиваться, как ото льда. И сейчас он помог чисто из праздного любопытства, или потому что подал бы точно так же руку помощи любому, кто бы очутился в такой ситуации. Что ты чувствуешь, Обито? Неужели ты отгородился от тех чувств, что были – он точно знал, были! – этим летом? Лицо уже вернувшегося Учихи не выражало ничего, лишь морщинка, залегшая между бровями выдавала сосредоточенность, с которой тот открывал бутылочку перекиси. Первое прикосновение к болезненно красной коже на костяшках кулаков принесло боль, но она была несравнима с тем чувством, что другой рукой бард прикасался к его руке снизу, поддерживая ладонь. «Господи, почему же я раньше был таким идиотом?» - изумлялся Какаши, проводя взглядом по чуть покрасневшим от холода щекам Обито, по обветрившимся губам, по густым темным ресницам, - «Каких-то четыре месяца назад я мог прикасаться к этому всему, но не ценил этой возможности. И вот сейчас нахожусь в тридцати сантиметрах, но права коснуться уже не имею». - Обито… - еле слышно сказал Какаши и тот немного напрягся, но осторожно посмотрел в глаза «раненному», однако тот не знал, чем продолжить. Обратил на себя внимание, дальше-то что? В голову не шло ничего толкового. - Что? – резко спросил бард. - Ничего… Я просто хотел с тобой поговорить… - честно сознался Какаши. - Говори, кто тебе не дает-то? – хмыкнул Учиха. Он перебрался на лицо, и теперь обрабатывал бровь над левым глазом. «Раненный» мягко выдохнул. Действительно, говорить он может всё, что угодно. Но нужно чтобы смысл этих слов дошел до получателя и усвоился. А это было очень непросто. В полном молчании они провели несколько минут. Но это не было то молчание, когда находящиеся рядом люди просто сростались душами и не чувствовали дискомфорта друг с другом. Нет, это было молчание, электризующее воздух, напряженное и затянутое. Каждый ждал от другого каких-то слов, чтобы стало легче, каждый нервничал и пытался не подавать виду. Первым не выдержал Обито. - Ну и кто тебя так? – спросил как бы невзначай, безразлично, однако Какаши и такой смене атмосферы был несказанно рад. - Сегодня утром мне призналась в любви девочка из средних классов. Но я ей отказал. А это был её старший брат с собственной братией, который, видимо решил проучить меня. Маленьких девочек, мол, обижать нельзя, - Какаши предпринял попытку улыбнуться, но разбитый угол губы не дал этого сделать. Шутка осталась непонятой. - А вообще я хочу поговорить с тобой о том случае на фестивале… - не успел Хатаке закончить, как бард сжал губы в узкую полоску и остановился. - Я не хочу ничего об этом слышать, - отчеканил он каждое слово, зло глядя в сторону, - Это в прошлом. Я не хочу возвращаться в прошлое. - Нет, мы так и не поговорили об этом. - Время упущено, Какаши! – Обито не в силах себя сдерживать подорвался с места, - где ты был, когда только приехал в город?! Где было твоё желание поговорить?! Я не хочу ничего слышать! Он чувствовал, что плотину срывает. Что сейчас на Какаши выльется всё, что он так долго копил в себе. Хатаке тоже встал, чуть пошатываясь. - Ты поступил подло, мерзко, гадко! Не смог принять меня таким, какой я есть? Что ж, замечательно! Можешь валить на все четыре стороны к тем, кто тебя удовлетворяет. Вон, уже стоишь на ногах, тогда не смею задерживать, где дверь – сам знаешь. - Но я всего лишь хотел извиниться, - виновато пытался оправдываться Какаши. Он знал, что у Обито есть повод злиться. Ну и пусть злится, если станет легче. Он всё выдержит, только бы появилась возможность выговориться. - Пошел ты в задницу со своими извинениями, - кинул Обито, со всей дури бросая в стену вазу, до этого стоявшую на тумбочке – та со звяканьем разбилась на десятки уже никому ненужных черепков. Он был зол, действительно зол! - Пожалуйста, ударь меня, если тебе станет легче, - Какаши стал перед ним в открытой позе, - я не против. Я заслужил. - Конечно, заслужил, - пытался отдышаться Обито, - но если я ударю тебя хоть еще раз, то ты разлетишься, как эта ваза. - Пускай, - не унимался тот. Бард уже выплеснул сильные эмоции – они ушли так же резко, как и пришли. - Уходи, - уже довольно спокойно, после некоторой паузы произнес Обито, - я хочу чтобы ты ушел отсюда. Не нужны мне твои дешевые извинения. Знаю, если ты и захотел что-то сделать, то это только ради своей поганой душонки, а вовсе не из-за того, что ты чувствуешь вину. Ну, или на крайняк, из чувства благодарности, что я тебя не бросил там, на улице, замерзать. Ты же корыстный до безобразия. - Это неправда! – повысил голос Какаши и ухватил Обито за руку. Сейчас, когда он, наконец, всё осознал, принял, возненавидел себя, не может всё сложиться… Так. - Отпусти меня, - с угрозой прорычал Учиха, вырывая своё запястье обратно, - я тебя убью здесь и сейчас, если будешь считать себя королем ситуации. Убью. Поверь. И Какаши отпустил, ничего не поделаешь. Он уже потерял всякую надежду на то, что они после этого разговора смогут стать хотя бы приятелями. - Ты ужасный человек, - бард смотрел в сторону и потирал запястье, - удивительно, что Ямато протянул так долго рядом с тобой, и только сейчас двинулся! - Это не из-за меня! – запротестовал Хатаке. - Из-за тебя, конечно же. И не смей это отрицать. Ты хоть подошел к нему спросить как дела? Нет? Почему-то я не удивлён. Ты всегда подминал людей под себя, под свои вкусы и предпочтения. Тебе кроме себя никто и не нужен по факту. А теперь убирайся вон. Не имею желания тебя видеть ни секунды более. Постойте, это правда действительность? То, что именно в этот момент бард стремительно уходит в гостиную, и то, что щелкает дверной замок, и что он, Какаши, не смог с этим ничего поделать? Так глупо вышло. Он-то себе это по-другому представлял. Да, Обито побесится, покричит, но потом послушает и простит. Это же… Обито. Он не злопамятный. Видимо, все в этой жизни рано или поздно ошибаются в людях. Какаши подошел к двери, сполз вниз и облокотился о нее затылком. Вот и всё. Такое идиотское примирение. Но если Учиха не хочет видеть, то, может, хоть послушать будет готов? - Обито… Ответа не последовало. - Обито, я знаю, что ты меня слышишь. И пусть я тебе противен, пусть я скажу то, что ты бы предпочел выкинуть из головы, но послушай. Учиха, сидевший по ту сторону двери усердно растирал лицо, но когда услышал голос, то не стал перебивать. Неизвестно какие силы вынудили его молчать, однако тот не сказал ни слова. - Впервые проснувшись дома и осознав то, что натворил, я отказывался верить, что всё настолько серьезно. Мне казалось, что это большой и несправедливый сон. Но это был не сон. Я со всех сил сочувствовал себе, злился на тебя, ведь ты не сказал мне того, что ты - Тоби. И, знаешь, я приходил сюда с намерением поговорить и раньше, но твой брат вышвырнул меня, лишь только заслышав имя, с указанием не приближаться что к тебе, что к этому дому. И я послушался, но скорее… Обиделся? Боже, как глупо! Да, я обиделся на тебя за то, что ты дал Фугаку возможность ненавидеть меня вместе с тобой. Я не думал о том, как тебе нужна была поддержка, в чем раскаиваюсь. Но сейчас… Обито, я не знаю как выразить то, насколько ты стал дорогим для меня человеком. Я просыпаюсь под твои песни, засыпаю под твои песни, живу под твои песни! Каждый день видя тебя в школе, я думаю лишь об одном – какой я трусливый дурак, что не понял того, как сильно люблю тебя, раньше, когда ты ещё мог, надеюсь, мог меня простить. Я каждый вечер вспоминаю те моменты, когда имел возможность тебя целовать, и тебе не было противно. Когда я тебя обнимал, и ты обнимал меня в ответ. А ведь мне, окажись я на твоём месте, не хватило бы благородства спустить всё с рук, поэтому я ни в коем случае тебя не виню за этот выбор. Нет, правда. Я сам идиот, и сам теперь от этого страдаю. Но мне бы хотелось только чтобы ты простил меня не ради меня, а ради себя. Чтобы тебе стало легче. Обито. Я люблю тебя. Я люблю тебя всем сердцем и всей душой. Я выдержу все обидные слова в свой адрес, злобные тычки, месть, всё, ведь я люблю тебя и со смирением приму всё, что ты мне дашь. После этой фразы в доме воцарилось полное молчание, прерываемое лишь завыванием ветра за окном. Учиха закрыл глаза. Принять всё то, что было только что сказано, оказалось очень тяжело. Месяцы он умолял себя перестать думать о том, что еще не все потеряно, что этот придурок обязательно придет, извинится, потом ещё, и ещё, и ещё, и заслужит, наконец, прощение. И сейчас, когда всплыла правда… Нет, это очень сложно. Слова Какаши зашли ему в самое сердце, обтекая со всех сторон сладким сиропом, но Обито был уверен, что и в этот раз его предадут, воспользуются, чтобы выкинуть как ненужный мусор. И еще горше становилось от того, что злоба от осознания этого факта куда-то делась. Какаши, почему же ты такой дурак… Но тишина нарушилась. Из-за двери тихий хрипловатый голос заговорил снова. - Я знаю, что ты не простишь меня, но… Северный вереск убрал в моём сердце покой… Огненный пламень в ладони не удержать… Вьётся у окон моих цветок вековой… Обито закусил губу и уткнулся в ладони. - Друг мой, тебя я жду. И я буду ждать. Обито, я буду ждать сколько потребуется, но я не брошу надежду, что однажды ты тоже полюбишь меня. Дверной замок щелкнул. Из гостиной вышел Обито, красный от злости, с влажными глазами и сжатыми кулаками. - Ненавижу… Я тебя ненавижу! Какаши встал так быстро, как только мог и осторожно, но крепко обнял того за плечи. Пусть бьет, ругается, кусается, сыплет оскорблениями… Если это ему нужно, то пусть…. - Ненавижу тебя, Какаши Хатаке! Ненавижу! Обито бил его по ребрам, по животу, рукам, ногам, брыкался, цеплялся за куртку. Какаши терпел. - Будь ты проклят, как же я тебя ненавижу! А потом перестал, лишь сотрясаясь в рыданиях без слёз. - Не плачь, умоляю, - Какаши гладил его по голове, по спине, предплечьям, целовал обветрившимися губами в виски, лоб, глаза, даже не пытаясь вытирать слёзы, - мне тягостно это видеть. - Я не плачу, придурок… Просто что-то в глаз попало, - оправдывался Обито в то время, как его руки уже обняли Какаши в ответ, - Если ты меня обманешь в этот раз, то я сожгу твой дом, даю слово! Человек – очень странное существо. Его бросают, им пользуются, ему изменяют, но он всё равно оставляет в дальнем уголочке своей души свет, чтобы кто-то смог отыскать его среди тьмы и обнять. Предрассветный фолк хорошо петь в одиночку, но когда есть преданный слушатель, то петь становится намного приятнее. Впрочем, у каждого из вас на этот счет своё мнение, не так ли?

КОНЕЦ.