IV Эпоха, зарисовки

После войны       ...Он постарел за двадцать лет, по-прежнему густые волосы теперь были обильно покрыты сединой, от виска к щеке белел шрам — память последней войны. Только глаза смотрели по-прежнему зорко и хитро, да не изменился голос, что хорошо помнили в тавернах Минас-Тирита. Когда они познакомились, ему было двадцать, сейчас почти пятьдесят. Во дворе дома двое юношей лет пятнадцати сражались на мечах.       — Ты как меч держишь, оболтус? Это оружие, Лас, а не хрупкий стан твоей подружки!!!       Лас краснел, исправлялся, но получал лишь новые подначки от отца. Старший первым заметил гостью. Та, помедлив, прошла во двор.       — Здравствуй, Брор.       — Морниэль! — Он бесцеремонно закружил ее в объятьях. — Какими судьбами?       — Да вот, проездом, — рассмеялась эльфка. — Как поживаешь, старый волк?       — Натаскиваю новое поколение, которое не способно удержать в руках ничего, кроме пинты эля.       Две девушки, выбежавшие из дома, рассмеялись, услышав слова отца. Их мать только улыбнулась, с интересом разглядывая гостью.       — Может, их призвание держать в руках лютню, а, друг?       — И петь жалостливые песенки под балконами юных дев? — скептически спросил Брор. — Нет уж, мне хватило одного их концерта... напомнил не лучший день в моей жизни.       — А у нас в Арноре нынче чудно цветет сирень, — смеясь, протянула эльфка, высвобождаясь из объятий. — Уж не тот ли, когда ты перед всем честным народом проиграл мне в турнире на песнях?       — Ты пел, отец?       — В турнире???       — Когда?       — Муж мой, а почему я об этом не знаю?       Морниэль расхохоталась, видя как краснел Брор, отнекиваясь от назойливых вопросов.       — Ну спасибо, удружила, — пробурчал он, пряча улыбку, — теперь они от меня не отстанут.       — Я рада видеть вас снова и в добром здравии, леди. — Морниэль чуть поклонилась, вызвав недоумение как у детей, так и у Брора.       — Разве вы встречались?       — Леди, видимо, не помнит, мы встречались мельком во время войны...       Брор хмыкнул в бороду.       — Это не в тот ли раз, когда вас с Рандиром отправили послами в Минас-Тирит?       Морниэль хитро улыбнулась и кивнула.       — Зато мы доставили сразу все письма, между прочим, твоей же банды.       Женщина, наконец, спохватилась и отступила от двери.       — Окажете честь нашему дому, разделите с нами вечернюю трапезу?       — Благодарю тебя, госпожа этого дома, за гостеприимство.       Она по очереди приветствовала каждого, Брор наблюдал, дуя в бороду.       — Ну все, церемоний то развела...       — Ты безнадежен друг мой, — вздохнула эльфка.       — Аннаэль, моя супруга, вот эти два оболтуса, Леолас и Гэлиас, и две мои красавицы.       Морниэль краем уха прислушивалась к разговору за столом.       ...И золотые цветы на подол.       ...Как у целительницы?       ...Может лучше лучником, а, Лас?       ...Я слышала, ей платье эльфы делали.       ...Ешьте давайте, потом будете наряды обсуждать.       ...Гэл, из тебя лучник еще хуже чем мечник получится.       Ты совсем не изменилась, Мори...       Знаю, старый волк, ты тоже...       Смеешься? Посмотри на меня, ласточка моя, двадцать лет прошло...       А глаза все те же, Брор, глаза не стареют.       Ты ведь прощаться приехала, да?       Нет, Брор, я не собираюсь уплывать.       Почему, девочка моя, чтобы смерть мою увидеть? Мы ведь договорились тогда...       Ты за меня все решил, а я, глупая, послушала.       После трапезы он провел ее к камину. Морниэль, поежившись, присела, протянув руки к огню. Как и двадцать лет назад, он невольно залюбовался ею; черные волосы по-прежнему собраны в хвост, опускающийся ниже спины, виднеется кончик острого уха из-за откинутой пряди. Зеленая рубашка с узкими рукавами, расшитая серебряными нитями, ворот скреплен серебряной звездой; на шее, он знал, висел маленький кулон из аметиста на обычном кожаном шнурке, который он подарил ей больше двадцати лет назад. Черные из мягкой кожи штаны, сапоги на частой шнуровке с зеленой кожей, и темно-синий плащ, ныне лежащий в углу комнаты.       — О чем ты думаешь, Брор?       — Вспоминаю, какой ты была когда-то.       — И какой же я была?       — Бесшабашной. Не смейся, — он заметил улыбку, скользнувшую на губах. — Это так, в тебе была какая-то сумасшедшая черта, больше свойственная нам, людям. Когда ты пела, люди вопили и отбивали руки... В тебе била жизнь, и это передавалось тем, кто тебя слушал. Твои песни уводили за собой. Когда ты прибыла в ставку во время Войны, ты вернула нам надежду, я даже поверил и в вашу амдир, и в эстэль.       Тогда, двадцать лет назад, страшная война вырвала его из Минас-Тирита. Тогда, на ярмарке, он забыл о времени, когда она сидела рядом и он гладил ее пальцы, когда приняла его подарок, лучший подарок, что мог он ей сделать.       Тогда он умолил командующего послать его отряд в ставку эльфов, вместе с частью армии.       Туда она приехала из Минас-Тирита, снова сидела рядом и пела, а утром исчезала, отправляясь в Лихолесье. Четыре года его отряд провел в ставке, четыре года она жила в лагере эльфов и покидала его лишь по поручениям принца Леголаса. Он снова видел ее каждый день, а не раз в несколько месяцев, как бывало раньше. Годы, казавшиеся вечностью, вернувшие ее к нему. Там он забыл обо всем: о доме, о семье... там, среди пепла, горя и смерти он был счастлив. Они оба были... судьба свела их вместе на долгую, страшную войну. Видят боги, даже сейчас он готов был пройти еще одну войну, чтобы снова быть рядом с ней.       — А сейчас?       — Ты стала как многие эльфы. — Чиркнув о кремень, он закурил трубку, по-прежнему глядя на нее. Аннаэль что-то говорила детям, вышивая золотыми цветами подол платья и не без интереса прислушиваясь к их разговору. — Необычная. Завораживающая. Но, увы, чужая и холодная. — Помолчав, добавил вполголоса: — Мне жаль, если я стал причиной этой перемены.       — Мне тоже... — прошептала та в ответ, — видят боги, я не хотела становиться такой.       — Как Лорд Тэлар? — сменил он тему.       — Тэл уплыл год назад. Сейчас он уже в Валиноре, возможно, он обретет там покой и исцеление.       — Что-то случилось?       На сей раз улыбка нолдэ была слегка натянутой.       — Он полюбил людскую женщину, сестру Волка. — Брор изумлено глянул на нее. — Возможно, его любовь станет светлым, но не разрушающим, чувством.       Он промолчал, слишком хорошо поняв причину натянутости в ее голосе. Резким, до боли знакомым, движением эльфка откинула волосы и повернулась к человеку.       — Мне нужна твоя помощь Брор...       — Резня в Лихолесье?       — Да.       — Я так и думал, я уже узнал...       — Кто они?       — Люди, кто же еще... шайка горе-наемников из Рохана. Дураки, сами не знали зачем к эльфам отправились. Ты найдешь их за Вестфольдом, они там сейчас.       — Не пытаешься меня остановить?       — Я не сумасшедший, — усмехнулся человек. — И не забыл, что твои кинжалы порхают так же быстро, как пальцы на струнах.       Его дети и жена замолчали, о резне слышали все. Негодования было не так уж мало, но Аннаэль помнила, какой ненавистью и страхом пылал супруг, услышав о резне. Когда ему принесли весть, он, словно с цепи сорвавшись, помчался в Лихолесье. Она слышала обрывок разговора с одним из воинов: "клянусь всеми богами, если она мертва... я спалю весь Вестфольд!" Теперь она стала догадываться, за кого он так испугался.       — Благодарю тебя.       — Я был в Лихолесье, многие успели уйти.       — Лис не успел.       — Король отказался, он умер в своем лесу.       — Это ты похоронил его?       — Да. Мы приехали, как только услышали... — и добавил почти шепотом. — Я боялся, что ты тоже там была.       Эльфка помотала головой, в горле стоял комок.       — Брор! — Лейсс ворвался в его дом ближе к ночи, глаза лихорадочно блестели, он был бледен, испуган... таким Брор не видел его никогда, даже во время войны.       — В чем дело? Что случилось?       — Эльфы... — Лейсс путался, пытался говорить, не мог. Боялся, сам не знал чего, но безумно боялся.       Брор сглотнул. Что могли сделать эльфы? Не войну же начали, их осталось-то меньше тридцати... многие покинули земли людей после коронации Венемира.       — Что эльфы? — Резко охрипшим голосом переспросил бледный как полотно капитан. — Да говори же!       — Прости... — бормотал гондорец, — прости что принес тебе страшные вести.       — Лейсс!— он не ожидал от себя такого крика, пугающая мысль билась в голове: "Только не она... боги, молю вас, только не она."       — Эльфы мертвы... на Лихолесье кто-то напал... говорят, банда из Вестфольда... вырезали всех, не знаю, что там... только донесли, — Лейсс говорил короткими рублеными фразами и осекся, не договорив.       На него было страшно смотреть — бледный словно смерть, он схватил меч и прорычал лишь:       — Клянусь всеми богами, если она мертва... если с ней что-то случилось, я спалю весь Вестфольд!!!       Лейсс сглотнул, прежде чем ответил. Брор уже выскочил из дома и, не оседлав коня, поскакал прочь. Охтар только успел подумать: "Надо всех собрать и за ним... он же убьет их и сам погибнет".       Они догнали его рядом с Лихолесьем, и сразу поняли, что опоздали... Трандуил был мертв, лежал у кострища на траве, вокруг лишь вытоптаная земля и кровь. Он приказал найти всех, кто погиб и похоронить, и исчез... Два дня он искал ее по всему лесу, каждый раз, когда видел убитого эльфа, боялся подойти... ему казалось, что это она. От страха забыл, что в Лихолесье было лишь два черноволосых эльфа, она да сын короля.       Видел кровь. Видел смерть. Но ее не нашел... до этого дня не знал, жива она или нет.       — Я была на Северной Границе, я, Рандир, Лиглон и Келлион. Людей была дюжина, кажется, мы убили всех, но они почти успели убить нас. Когда я пришла в себя, было уже поздно. Мы добрались до Ласгалена и нашли могилы.       — Вижу, ты не расстаешься с моим подарком, — заметил он, кивнув в сторону гитары.       — Я увезу его с собой... — пальцы эльфки нежно гладили гриф. — Никакой другой инструмент не может передавать чувства лучше чем этот... даже лютня.       — Для тебя делалось.       — Благодарю за трапезу и гостеприимство, леди Аннаэль, не буду более вас обременять.       Он помог ей одеть тяжелый плащ с меховой опушкой.       — Ты приехала попрощаться Морниэль?! — Скорее утверждение, а не вопрос. Были в голосе горечь и тоска, и легкая печаль.       Она стояла, опустив голову, впервые за двадцать лет не могла посмотреть в его глаза, зная что там увидит... и отчаянно старалась смотреть в сторону, когда он коснулся ее подбородка, поднимая лицо.       — Они... они не единственная причина, по которой я приехала.       "Отряд находился в Арноре. После ярмарки все собрались за городом, у вековечного леса. Кто-то устроил турнир по стрельбе, остальные занялись костром и готовкой.       Брор, на тот момент еще не капитан, лежал на траве, закинув руки за голову, эльфка сидела рядом, обхватив колени руками и устремив взгляд на закат.       — Я люблю тебя, Морниэль. — Это не было похоже на признание, он просто сказал ей так, словно говорил о прошедшей ярмарке.       — Я знаю...       — Это все?       — Что ты хочешь услышать, Брор? — В ее глазах он увидел такую боль и тоску, что пожалел о сказанном.       — Ничего... прости.       — Я тоже...       — Что?       —... люблю тебя, — закончила она. — Но это ничего не меняет, Брор. Ничего.       — Я не понимаю...       — Эльф не пара человеку.       — Почему нет?       — Мы не умеем любить — в человеческом смысле то, что вы считаете дружбой, для нас тюрьма. То, что является дружбой у нас, вы не поймете.       — Какое самомнение.       — На все воля Единого... у нас разные дороги.       — А любовь?       — Ваша любовь — это безумие, Брор... Она горит словно пламя в вашем сердце, дает силы, ради нее вы идете на все. Это ваш путь... а наша... любовь эльфа слишком хрупка и призрачна.       — Твоя любовь ко мне так же хрупка?       — Нам не суждено быть вместе, Брор. Вспомни, как мало было счастья у эльфа и человека.       — Тебе не обязательно становиьтся смертной... просто останься со мной.       — Ты не понимаешь... впрочем, подожди.       Она встала и отошла к брошенным у лошадей сумок. Он знал, что в одной из них лежит огромный и, по его представлениям, неподъемный свиток-книга. Она рассказывала, что первую хронику записала еще во время Дагор Браголлах и с тех пор продолжала добавлять туда все важные и, порой, забавные события, легенды и сказки.       Морниэль вернулась с небольшим свитком в руках. Она всегда подшивала страницы к этой большой книжице, и периодически меняла кожаный шнур, которым она была завязана. Пролистав почти до середины, она протянула ему книгу. Почти в самом низу ровным, красивым почерком на вестроне было написано: «Если узы супружества и могут связать наши народы, то это случится во имя великой цели и по велению Судьбы. Краток будет век у такого союза и тяжек конец его. И лучшим исходом для тех, кто заключит его, станет милосердная скорая смерть».       — Что это? — хрипло спросил он.       — Речи мудрых. Речи государя Финрода Фелагунда и смертной Андрэт из атани. Брат Фелагунда влюблен был в эту женщину, но не дано было им ни любить друг друга, ни встретиться вновь. Но они умерли в один день, он — в битве Внезапного Пламени, она — в своем доме, почувствовав его смерть.       — Моя жизнь коротка, Мори, двадцать-тридцать лет, что они для тебя?       — Глупец, — с горечью проговорила она, — ты ничего не понимаешь. Каждый день, что тебе отведен судьбой, ты будешь стареть, а я оставаться вечно юной. Если я стану смертной, я проживу свою жизнь с тобой, но умру раньше, и счастье наше будет слишком коротким даже для людей. Но каково будет тебе смотреть на меня и понимать, что я выгляжу так же, как двадцать-тридцать лет назад?       — Ты преувеличиваешь, — он пытался отшутиться, проклинал себя за сказанное и за слезы в ее глазах.       — Я не хочу проснуться в один день и понять, что это конец. Я знаю что будет, Брор... ты тоже это поймешь, и тогда уговоришь меня уехать, чтобы не видеть как ты умрешь... и я уеду... потому, что не смогу на это смотреть... Но куда бы я ни уехала, я все равно умру, потому что не смогу жить без тебя. Только вам, людям, дано счастье любить не один раз и забывать.       Он сам это увидел, представил такой день и чертыхнулся, понимая, что она права.       Пусть какое-то время они будут счастливы, но потом с каждым днем он начнет отдаляться от нее. Старик и юная дева, ну что за пара будет?       А если она отдаст свое бессмертие? Прекрасная дева с потухшими глазами, она не сможет слушать ветер, каждый рассвет для нее будет, как последний. Пока самый последний не придет.       Или не так?       Пройдут года... и однажды утром он откроет дверь, седой старик, опирающийся на палку, и пройдет в конюшню, где стоит единственный конь с белоснежной гривой.       Он не услышит ее шагов, лишь почувствует, что она рядом... улыбнется, надеясь ободрить, но будет видеть слезы в ее глазах, когда она начнет прилаживать седло.       — Не проси меня, Брор... не проси уезжать.       — Не заставляй меня это делать, Мори, — он обнимет ее в последний раз, подсадит на коня, и лишь топот удаляющейся лошади останется с ним.       А в доме будет тишина, и сидя в пустующей комнате, он вспомнит всю их жизнь... и закроет глаза.       Но что, если где-то в дороге, в Гаванях или на корабле, она тоже закроет глаза, и ее сердце остановится навсегда?       — Нет. Никогда, я не позволю!!!       Она не боялась, что люди увидят ее слезы, просто плакала, позволяя ему себя обнимать.       — Я никогда не попрошу тебя о таком.       — Слишком поздно... я уже люблю тебя. Не имеет значения, будем мы вместе или нет... я не смогу тебя забыть, даже в Валиноре".       Он смотрел на нее, вспоминая тот день и видел в ее глазах, что она его не забывала. То несбывшееся, что они оставили в Арноре. Через два года он женился на Аннаэль, но никогда не смог бы сказать, что вся любовь, данная ему в этой жизни, отдана ей. Она кивнула в сторону двери, и они вышли в небольшой коридор — полутемный, холодный, пустой.       — Морниэль...       — Я хочу отдать судьбе все, что имею, пусть и с опозданием. Я готова вложить тебе в руки, любимый, свою жизнь, даже если ты от нее откажешься.       — Ты не можешь, Мори, прошу тебя.       — Я решила, Брор. Тогда я боялась, не хотела отказываться от возможности увидеть что-то новое. Леголас был прав, мне стоило последовать зову сердца, а не разуму.       По лицу текли слезы, но голос был тверд, она выплескивала слова, стараясь сказать как можно больше. Брор не знал, как ее остановить, он мог бросить все, взять ее и уехать куда-нибудь на острова, где никто их не найдет. Но сколько они проживут вместе, прежде чем их настигнет смерть?       — Я ведь даже зова не слышу, мельдо. Недавно заметила, когда Лас уплывал, мы с Лисом его провожали, и тогда я поняла. Я уже несколько лет приезжаю к морю и не слышу его зова.       — Мори, уплывай... возвращайся к своему народу, — он корил себя за эти слова, но ничего не мог сделать.       — Почему? Я ведь ничего не прошу, Брор, — она ладонью вытерла слезы и опустила голову, стараясь не смотреть ему в глаза.       — Морготово проклятье, Морниэль!! — он сам не заметил, как схватил ее за плечи и тряхнул, так что голова дернулась. — Ты же понимаешь, я все брошу, всех... я готов на дереве жить, если это позволит мне провести хоть немного времени с тобой. Но твое бессмертие? Никогда, Мори, я не позволю. Тогда не позволил, сейчас и подавно.       — Почему, мельдо? Если ты любишь меня, то пойдем со мной. Хочешь я возьму тебя в Валинор? На колени в кругу Валар встану, но вымолю у Эру позволение на наше счастье.       — Потому, что мне осталось не больше двадцати лет, а то и меньше. Потому, что никогда нолдор не стояли на коленях, и никогда не дам я тебе встать на колени ради смертного, куница моя. Мори, приедь ты не сейчас, а через десять лет, ты бы меня не узнала.       — Почему люди всегда думают лишь о внешней красоте?       — Мори, сказка моя сероглазая, не могу я тебе уйти дать. Даже со мной. Нельзя так, сама ведь говорила, что в чертогах меня сквозь залы погонит, а тебя?       — Мы уйдем вместе на дорогу звезд, а дальше сможем выбрать новую жизнь.       Внезапно он заметил все: нездоровую бледность лица, лихорадочно горящие глаза, круги под глазами. Полушепот — горячечный, умоляющий.       Она не спала несколько ночей, пыталась сделать выбор, как ее Рандир одну-то выпустил?       Валар, прошу вас, не дайте ей обезуметь из-за меня.       Он ласково провел пальцами по ее щеке, поднял подбородок и заглянул в полные слез глаза.       — Нет, девочка моя, не позволю, — голос был тверд так, словно он не с ней говорил, а с солдатами на плацу. — Никаких дорог для тебя не будет, кроме одной — той что лежит через море в Землю Радостей. Там ты будешь жить — ради себя, ради будущих рассветов и ради меня. Я не верю в дорогу звезд, и ты не верь. Не оставит чужой мир нам нашей памяти, заставит забыть, и как насмешку не даст встретиться. Или даст, но слишком поздно. Как в этих землях было. Не должен был я тебя принуждать, Мори.       Молчи, Мори, молчи и слушай. Один раз за свою жизнь бессмертную послушай дурака-смертного. Глупость я тогда сделал, Мори. В Арноре. Не признание и сердце свое должен был вложить в твои руки, а кольцо серебряное. Как ты в мои ладони свое сердце вложила, так и я должен был вложить, а не говорить о том, чтобы ты человеком стала. Тогда ты бы не сомневалась, вышла бы за меня замуж, и прожили бы мы столько, сколько нам отмерено. Я ведь специально тогда кольцо выковал, сам, как в ваших традициях заведено, так до сих пор с собой и ношу. И если бы суждено было мне уйти раньше, то тебе остались бы наши дети. Но я ведь глупцом был, Мори, молодым смертным, вот и сломал нам обоим жизнь. Все что тебе останется — это мое сердце и моя любовь, просто помни меня, там, в светлых землях, помни.       — Я останусь... я стану человеком! Даже без тебя, искуплю всю свою жизнь, всю кровь и уйду как человек... с тобой или без, — ее голос стал срываться, то поднимаясь вверх, то падая до шепота. И шепот был как в бреду, и горели розовым щеки.       — Ох, сероглазка, — он притянул ее к себе, спрятал ее лицо у себя на груди, по привычке зарывшись лицом в черные волосы. — Ты ведь даже не представляешь, как я тебя люблю. И поэтому не дам уйти, никогда не дам.       — Почему ты все решаешь за меня?— всхлипнула она, на слезы сил не осталось, только на всхлипы. — Ты не дал мне шанса тогда и не хочешь дать его сейчас. Я не выживу без тебя, Брор. Не доплыву, лучше уйду в Лориэн и усну на кургане Амрота, тогда я все равно дождусь тебя в Чертогах. И останусь там. Но когда остановится твое сердце, то и мне будет нечего делать среди живых.       — Прошу тебя, — он умолял, позволяя слезам капать на ее волосы, — живи... я прошу тебя, живи. То, что ты говоришь — это безумие, Мори. Ты не в себе, в Валиноре может жить твоя семья, ты сама говорила, что слишком рано лишилась отца и матери, там ты снова будешь с ними.       — Я хочу быть с тобой, только с тобой, Брор. Не с ними. Не с лордами, — сказала, и сама осеклась, поняв, насколько безумными оказались её слова.       — Вот видишь, Мори, — улыбнулся он, — ты сама знаешь, что не можешь отречься от своего дома. Ты права была тогда, люди и эльфы слишком большую цену платят за счастье. Мы ведь не герои, мы не были ни великими воинами, ни героями, — повторил он. — Если бы было суждено, Эру своей властью помог бы нам.       Морниэль отстранилась и вытерла щеки.       — Ты жесток, Брор. Лас тоже был жесток, это ведь его идея была назначить меня гонцом, вызвать тебя в ставку. Он дал нам семь лет, прекрасно зная, что забыть их мы не сможем.       — Знаю. Мы были счастливы, Мори. Никогда не был я так счастлив, как тогда. И когда я умру, я буду улыбаться и вспоминать это счастье. А ты уплывешь в Валинор и там будешь помнить меня и нашу любовь. Мне жаль, что я не могу оставить тебе ничего, кроме нее. Впрочем, пожалуй еще кое-что, на удачу.       Он намотал прядь волос на кулак, и безжалостно, взмахом, отрезал волосы. Покопавшись в карманах, выудил нитку и связал эту прядь вместе, а с шеи снял серебряный кулон, в который убрал прядь и надел ей на шею.       — У людей есть такое поверье, что прядь волос защитит и принесет удачу.       Она слабо улыбнулась и сжала подвеску в ладони. А он осторожно взял ее пальцы и поцеловал. Из кожаного мешочка на поясе вынул серебряное кольцо, ажурное и невесомое, по красоте не уступающее кольцам лучших нолдорских мастеров.       — Поздно уже жизнь менять, об одном я жалею, Мори... будь я потомком нуменорцев, не раздумывая уехал бы с тобой. Но я всего лишь человек, и срок мне отмерен короткий. Считай это моим последним подарком, самым дорогим.       Он надел кольцо ей на палец и сжал ее пальцы в своих руках.       — Об одном прошу, если в Землях-без-Печали встретишь ты свою любовь, то брось это кольцо в море и забудь меня.       — Никогда, melda, шепот травы и холод воды, свет ярких звезд Эндорэ, что вплел ты в это кольцо, не забуду я.       — Не зарекайся, сероглазка, — он почти невесомо поцеловал ее губы. — Мало ли как жизнь сложится.       — Мы уезжаем в Гавани. Келлион, Лиглон и Рандир начали строить корабль. Если захочешь меня проводить, приезжай, — наконец, ответила она. Привстав, сама коснулась губами его мокрых губ. — Прощай, Брор. Пусть Валар хранят твой дом.       И добавила чуть слышно:       — Я буду ждать...       — Прощай, Морниэль, попутного ветра. Вспоминай иногда песни этого мира и старину Брора.       — Мне не нужно этого делать, любовь моя. Я не забуду тебя.       Он проводил ее до ворот, в последний раз посмотрел на ее лицо в надежде запомнить и не забывать до самого конца; она сама шагнула к нему, прижалась щекой к руке и тихо прошептала:       Тебе весь путь земных дорог       И навсегда моя любовь.       Впервые за много лет Брор, сын Тигфилда, плакал.       Месяц спустя пришла весть о резне за Вестфольдом... Спасшийся мальчишка, тот самый, что был в шайке, но не хотел убивать короля эльфов, рассказывал о напавших на них с наступлением сумерек, утверждая, что их было четверо.       Они сидели полукругом у костра, мальчишка до сих пор переживал, не мог забыть последних слов эльфийского короля. На душе волколаки скреблись, но жалеть о чем-либо было поздно.       Они молчали, который вечер подряд разговоры почему-то умирали, не успев начаться. Смотрели в огонь и молчали.       А шорох не услышали, да и никто бы не услышал — четыре тени окружили их, сливаясь с темнотой, только глаза горели почище костра.       Льдисто-голубые глаза главаря и улыбка... Мальчишка не мог бы объяснить, почему при виде его лица он подумал о пришедшей смерти. Обезображенное, перекошенное яростью и ненавистью лицо эльфа с голубыми глазами.       Второй был почти копией старшего, только волосы были словно холодное северное солнце, белое-белое. И глаза такие же льдистые, но не как льдистое озеро брата, более темные, словно ночное небо юга прорезали серебристые облака.       Эльфка, он сразу понял что это девушка, черноволосая, в отличие от спутников, глаза как луна — расплавленное в ненависти серебро.       Четвертый был бледен, с серыми, как у эльфки глазами, но наполненными не ненавистью, а яростью.       У каждого в руках было оружие: главарь держал два меча, его брат — длинные кинжалы, эльфка была с такими же кинжалами, только у последнего в руках был арбалет — эльфийский, многострельный.       А дальше он уже не помнил... Банда вскочила и схватилась за оружие, кто-то, не успев, падал с перерезанным горлом, его не трогали, до поры до времени.       Они откуда-то узнали, кто принял самое ярое участие в нападение. Пятерых связали. Мальчишка почувствовал, как вышибло дух — один из эльфов приложил его спиной к дереву.       — Ну что, мальчик, сам скажешь правду или придется вырезать ее из тебя?       — Сам скажу.       А дальше они слушали, связанным людям заткнули рты, и он смотрел, как их лица твердели от каждого услышанного слова.       — Беги, атан, — повернулся к нему их главарь. — Беги и не оглядывайся, и расскажи всем, что ты тут видел.       — Почему вы меня отпускаете?       — Ты выслушал моего короля, атан, — почти мягко произнес пепельноволосый. — Ты дал ему право последнего разговора.       — Ты не хотел убивать Лиса, — вступила черноволосая, — но ты ничего не сделал, чтобы его спасти.       — Уходи, и живи с тем, что ты видел смерть последнего короля эльфов.       Он убежал, лишь потом узнал, что сделали с людьми эльфы. Говорили, что постарался кто-то другой — никогда люди не слышали, чтобы эльфы так теряли разум и мстили.       В доме собрался весь отряд, сами по себе нападения не были такими уж редкими, но то, что произошло в Рохане не давало покоя никому. Люди судачили о том, кто мог напасть на банду и выжить.       — Это была месть, кровь за кровь.       — Братья?       — Да. И Морниэль с ними.       — Она приезжала? — удивился один из воинов. — Когда?       — Месяц назад, как раз ими и интересовалась.       — Нужно сообщить государю, думаю, он с конунгом смогут успокоить народ...       — Я сам с ними поговорю.       — Где они теперь?       — Если все прошло, как должно было... сейчас они на корабле, на пути в Бессмертные Земли.       "Я верю, что с тобой все в порядке... счастливого ветра, Морниэль... прощай, мой менестрель".       Через два дня в его дом вошел странник, смуглое лицо выдало в нем истерлинга.       — Прости за вторжение, Брор, сын Тигфилда...       — Что я могу для тебя сделать, путник?       — Я принес тебе весть...— он протянул завернутый в ткань предмет.       Брор узнал серебряную ленту, перевязывавшую свиток, сердце кольнуло недоброе предчувствие.       — Что с ней?       — Она ждала тебя, до самого конца.       — О-она жива?       — Она исполнила твою просьбу. Но она ждала. Скажи, атан, почему ты не приехал?       — Потому, что если бы я приехал, то не дал бы ей уплыть. Я спас ее. От себя. От этих земель.       — Дурак ты, атан, — хмыкнул истерлинг, — да я бы на твоем месте все отдал, чтобы вместе немного побыть. А ты ей сердце разбил. Дурак.       Не говоря больше ни слова он вышел, а Брор вдруг понял, кто это был: нынешний правитель Ханнаты.       — Что это, отец?       — От кого?       — Не пихайся, Лас я тоже хочу посмотреть.       — А ну, кыш отсюда, — прикрикнул он на них. — Ничего, что вас касается, это уж точно.       Он осторожно развернул ткань и не сдержал выдоха увидев, что это не что иное, как шелковое знамя эльфов. В него была завернута изящная эльфийская лютня и скрученный лист пергамента.       За гриф был заложен сложенный лист. Прочитав, Брор расхохотался.       — Что там, отец?       Аннаэль взяла у мужа записку и принялась читать.       Мой добрый друг, если волчата не удержат в руках меч и не последуют по твоим стопам, возможно, им пригодится мой подарок. Думаю, концерты под балконами дев не будут такими уж плохими. Я хотела бы оставить тебе что-то на память о нашем народе. Лютня была первым знаком нашей встречи с людьми. Ты сделал мне бесценный подарок, и я увезла его с собой. Позволь же и мне оставить тебе не менее ценный дар.       Скрученный пергамент он развернул в одиночестве.       «У эльфов, любимый, есть такой же обычай» — прочитал он, и сжал в пальцах черную прядь с зеленой лентой, — «эльфы, любимый, ничего не забывают. И даже проведя в садах Ирмо Лориэна много лет, и если выпью воду покоя из чаши Эстэ, не смогу забыть я тебя. Ты ранил мое сердце огнем, meldo, но огонь потух, когда ты отказался от моего дара. Я не виню тебя, Брор, возможно, ты был прав. Быть может, я буду счастлива в Валиноре. Одно только знаю я, любимый, покинув тебя, в Землях без Печали буду я одна, до самого конца этого мира.       Прощай, любовь моя. Я буду помнить тебя, куда бы не увела тебя дорога звезд.       Твоя, всегда была твоя, сероглазка Гаэрлинд».       Дочитав ее письмо, он печально улыбался, и небывалая тоска сжимала сердце. В свернутом тонком пергаменте была песня. Ее последняя песня в землях Эндорэ, посвященная ему.

Тебе весь путь земных дорог, Туман над полем золотым, Земля, обретшая покой, И чаек плач у Пелагир... Тебе на век моя любовь И память пройденных дорог...