IV Эпоха, зарисовки

Дневник Брора, сына Тигфилда       Дневник Брора, капитана дружины Князя Дирхавэля.       Год 250-й. Минас-Тирит       Лас и Гэл проскользнули в комнату отца. Брор уехал в Харад вместе с отрядом и тайна, мучившая его детей, наконец-то могла разъясниться. Они собрались в Минас-Тирит вместе, выбрав время, когда ни отца ни матери дома не было. Тайна касалась таинственной гостьи, которую они видели лишь один раз. Они давно уже не были детьми, но любопытство о таинственном письме, которое отец так и не показал, не давало им покоя. Сестры присоединились к ним, и они принялись искать его, перерыв все бумаги отца, сундуки и ящики.       — Может в книгах?       — В каких? — фыркнул Гэл. — У него тут и книг-то нет... — и резко замолчал, бросился в комнату родителей и вернулся с сокровищем в руках. Открыв копию Алой Книги, он тут же наткнулся на письмо, а с ним на аккуратно сложенные листки. Почерк был мелким, отцовским, рядом на странице лежал засушенный белый цветок, тот, что никогда не рос в Гондоре.       Аннаэль вернувшись домой заметила возню в кабинете и приготовилась устроить детям взбучку, но, услышав разговор, остановилась, не доходя до двери.       — Вот то письмо, что она отправила с лютней.       — Читай давай.       И Гэл прочитал последнюю песнь черноволосой эльфки.       Они молчали, прежде они догадывались, что отца и менестреля что-то связывало, но не думали, что этим «чем-то» была любовь.       Аннаэль стояла, прислонившись к стене. Уже не молодая, давно все понявшая, но по-прежнему раненая той правдой, о которой догадалась, когда увидела, как эльфка плакала, прощаясь с Брором. А его лицо, когда он вернулся в дом... Она никогда не искала второе письмо, и никогда не думала, что там была песня.       — Отец нас убьет, если узнает, — тихо заметил Лас.       — Ему придется сначала объяснить...       — Может быть нет, тут, кажется, все объяснения есть.       Илэ, державшая в руках листки, протянула их брату.       — Кажется, это его дневник.       год 215-й IV Эпохи.       ...Лорд Дирхавэль послал нас в Итилиен к Князю Барахиру, после последней войны с Сауроном Итилиэн восстанавливали эльфы, они великие мастера и это действительно так. Принц эльфов гостит у князя со своей дружинной, жаль, что эльфы так редко появляются в наших городах. С ними менестрель, странная она... то смотришь на нее и понимаешь — не такие они, чужие, слишком совершенные, гордые, глаза ясные, голоса красивые, не каждый король себя так держит. А то она просто на юную девушку похожа, глаза-то глубокие, и страшно представить, сколько веков она живет, а то наоборот, веселые, дерзкие, с ехидцей. И поет так же, их песни печальны и завораживают своей историей, а те, что для людей написаны, задорны и веселы. Июнь, 215-й       ...Глупец! И кто меня за язык дернул бросить вызов эльфу? И ладно бы дуэль на мечах, нет, черноволосая влезла...       — Принц синдар не будет сражаться с тобой, атан. Но если примешь мой вызов, то мы сразимся на песнях, ты ведь говорил, что поешь не хуже эльфов?!       Говорил! А что с пьяну в трактире не скажешь?       ...И что я надеялся победить? Проиграл перед всем Итилиеном в турнире на песнях, и это воин гвардии Минас-Тирита?! Позор, может бросить воинскую должность и начать по тавернам на лютне бренчать? Июль, 15-й день.       ...Вот уж не ожидал, что она поедет с нами в Минас-Тирит. Лорд, правда, сам предложил ей ехать да и надо ей в Осгилиат, но с чего бы соглашаться? Ехать в компании людей, зачем ей это? 18-й день.       ...Никогда не думал, что звезды бывают такими яркими. Мы сделали привал неподалеку от Осгилиата, ночь на диво холодная, но удивительно звездная. Я впервые говорил с ней так... просто. Оказывается они не заносчивы, они обычные, как мы... только живут вечно. Мне выпало держать дозор, а она даже не ложилась, сидела у огня со своей лютней; им и правда холод не почем, тонкий плащ с хвостами, был не запахнут. Я не думал, что она согласится рассказать одну из многочисленных легенд, своего народа... может быть ночь сближает тех, кто вынужден ждать рассвета?       — Жаль, что вы не видели тот мир, что был здесь до вас, атан. — И голос ее не такой, каким был в Итилиене, то ли горечь в нем, а то ли печаль — такая давняя, что уже давно не ранит.       — Разве он был другим? Разве рассвет в Первую эпоху отличался от того, что взойдет через несколько часов?       — Вы не умеете слушать как мы, атан. Для вас приход лета или начало осени всего лишь меняющийся сезон. Вы не смотрите на пылающие листья и не видите пожара. Вы не слышите как они падают и как дожди приносят беду.       — Чем вам дожди-то не угодили?       — Нас трое осталось, тех, кто чувствует дожди с тех времен, когда вы только просыпались. Белериандские дожди были другими, их запах и те перемены, что они несут.       — Глупость это, леди. Какие перемены могут нести дожди? Вы слишком много думаете о прошлом, вот и все.       Эльфка смеется, тихо и с долей иронии, серые глаза смотрят на меня, как на ребенка.       — Может быть, атан, только порвать связь с природой нам не дано. Поэтому вы живите и не думайте о прошлом, а мы уж позаботимся об этом мире.       Глупо это все, ну что может случиться в мире, когда самый страшный враг повержен, и тьма ушла из Средиземья?! 217-й год, февраль 20-й день       Говорят, эльфы не чувствуют холода. Видимо, правы слухи. Весь Итилиен кутается в меховые плащи и без дела никто на улицу не выходит. А она в плаще с опушкой меховой по городу ходит, еще и удовольствие от метели получает.       В тавернах любимым заказом стало горячее вино, даже разговоры и те вполголоса, и только один слышен даже за воем метели; звенит колокольчиком ее голос, задорно хохочет вместе с людьми, белозубо скалится, словно лисица, черноволосая нолдэ. А когда вьюга затихает, и смолкают все разговоры, то и она поет негромко, словно для себя, но в набитой корчме слышно каждое слово. И когда большинство посетителей уходят, оставшиеся, в основном стражи и воины, редко в таверны заходили дворяне, она поет другие песни и плетет чары.       — Морниэль, — крикнул кто-то из стражей, и эльфка вскинула голову. — Это правда, что эльфы не чувствуют холода?       — Смотря какого, если оставить эльфа спать в сугробе, вероятнее всего, утром к вам постучится очень злая сосулька.       Стражи грохнули, захохотав, эльфка же хмыкнула и чуть склонила голову на бок.       — С другой стороны, то, что творится за окном — всего лишь метель. Помнится, на границе Севера было в несколько раз холодней.       Она улыбается воспоминанию, а он, спустя несколько лет, узнает правду о зимах в Химринг и о жизни в крепости, которая стояла на границе с твердыней Моргота.       И лишь однажды, случайно, услышит ее разговор с другим эльфом о жестком, истинном холоде Арамана.       Она живет в таверне уже месяц, и каждый вечер набивается толпа чтобы послушать песни эльдар. Отчего-то холодной зимой за кружкой горячего вина люди хотели слушать песни на языке эльфов. Мало кто из присутствующих понимал синдарин, и почти никто не понимал те песни, что пела она. Запрещенный язык, так потом я узнал, только нолдор-изгнаники говорили на нем.       Каждый день, сменившись с дежурства, я приходил слушать ее песни. Волшебные, печальные, задорные и неизвестные. Мы, люди, не знавшие их языка, понимали каждое слово, только потом поняли: в каждую песню вплетала она чары, и словно картина вставала перед нашими глазами.       С той встречи два года назад я так и не могу с ней заговорить. Она кивает, скользя глазами по толпе, а я смотрю, не смея подойти. Я не смею коснуться ее красоты своими словами, не смею кивнуть, я потерял сон. В каждом зеркале, в каждой ледяной глади озер и рек я вижу ее лицо. Прав был Бранон, не приносят они счастья людям. Случайно подаренный взгляд — и сердце бьется птицей. Я для нее никто, глупый смертный, воин Дирхавэля, она просто не знает, что с той ночи у костра стала моей. 217-й год, Октябрь       Лорд сделал меня капитаном, а в Минас-Тирит приехала Морниэль. Она не меняется, а я понимаю, что люблю ее. Влюблен был в красоту, а теперь уже люблю ее саму. Лорд как-то заметил, что среди людей она словно сама становится человеком. А она как-то обмолвилась, что когда-то долгое время жила среди людей. К ней никто иначе как по имени не обращается, а ведь мы так и не знаем, благородного она рода, и не сестра ли эльфийскому принцу. Оба ведь черноволосые, среди его дружины таких больше нет. Но что мне-то теперь делать, я ведь только человек, смертный, я могу лишь молчать об этой невозможной любви?! Я не могу, не смею сказать.       Аннаэль за дверью вытерла набежавшие на глаза слезы.       Так они и привораживают — бессмертные, прекрасные. Как нам, людям, с ними спорить? Не бывает женщин, о которых говорят «красива, как эльфка». Если бы сказал кто, что твое сердце было ранено огнем, то мое не замерзло бы. 218-й год       Я никогда не забуду этот день. Безумно жаркое лето, привал недалеко от Аннуминас, даже тени не найти было, а ей все ни по чем. Хорошо им бессмертным — зимой не холодно, летом не жарко... Ходит босиком по травке, смеется, не часто ее в платье увидеть можно, а это хоть и простое, но на них, эльфах, даже обычное платье выглядит богаче, чем любой королевский наряд.       Смеется, заливается соловьем, мои люди-то уже привыкли, она для них не эльфийка-бессмертная, а менестрель, почти одна из нас, людей. И подшучивать перестали, только язык за зубами держат, сами решили, нечего другим знать, что их капитан эльфийку любит. Ночь..       Я сказал ей сегодня, этот день подарил мне и счастье и горечь. Она любит меня, но она не будет со мной. Я ей непозволю! Она рассказала, что может стать человеком... я не дам ей этого сделать, не дам прожить человеческую жизнь! Какое я имею право требовать от нее таких жертв? Она, видевшая начало этого мира, прошедшая столько Эпох, как я могу оборвать эту жизнь ради себя?       Но, даже если она останется эльфом и будет со мной, она хотела... но не дам. Я видел, это их осанвэ, это будущее я видел его... Стоит ли 30 лет счастья вечности боли и расставания, которые останутся ей? 220-й год.       Аннаэль       — И все? — спросила сестра.       — На этом листе — да.       — Что значит «Аннаэль»?       — Видимо, он встретил маму и женился на ней... только... он же не любил ее, зачем он это сделал!       — Как он мог так поступить с мамой?       — Не кричи! Давай дочитаем.       — Похоже, он почти восемь лет не писал...       Аннаэль стояла за дверью, почти не удивляясь услышанному. Их семьи были рады союзу, она была рада, вот только будущий супруг, хоть и смотрел на нее с нежностью, но она не чувствовала полной искренности в его словах. 224-й год.       Мы снова в Минас-Тирите, я не видел ее почти год, она не покидала Зеленолесья, и впервые я вижу в ней перемену. То что мы оставили в Арноре... она снова стала одной из «них», а не «нас».       Ярмарка, словно пир во время чумы, удалась. Я не слышал как она поет слишком долго, она снова свободна, из нее бьет сумасшедшая жизнь, даже Лейсс начал подпевать вместе с толпой.       Я сделал ей подарок сегодня. Единственный и самый дорогой, который мог. В него я вложил всю свою любовь, и она его приняла. В ее руках инструмент звучит по-другому, так отчаянно-красиво, что после ее песни в глазах многих стояли слезы. Она вернулась ко мне, в этой войне для меня есть лишь один свет — Морниэль.       Он пришел домой другим, счастливым, помолодевшим, отшутился что встретил старого друга, с которым давно не виделся. И ведь не обманул — действительно, старый, древний и бессмертный друг. Вот только не упомянул, что другим была эльфка, державшая в своих ладонях его сердце. 229-й год, февраль       В Итилиэн устроили охоту для короля, Дирхавэль дал нам три дня отпуска, и неожиданно в городе столкнулся с Морниэль. И она сама не ожидала, а увидев, задержала дыхание, зажмурила глаза и упала в протянутые руки. И все казалось, что если выпущу, то исчезнет, как наваждение.       И откуда она знает, что охота — всего лишь повод для тайного совета короля и его лордов?       И откуда ты тут, девочка моя? Война на дворе, а ты не боишься по городам разьезжать, и одна всегда, без сопровождения.       Никогда не устану я держать тебя в своих руках, самое ценное, что есть у меня в жизни, отпускать не хочется.       Смеешься, ты в последнее время стала чаще смеяться, и я не знаю, хорошо ли это. Твой смех порой пугает меня, но в этот раз ты просто бесшабашно и счастливо смеешься, и я чувствую теплые губы на своем виске. Неужели и ты в охоте участвовала и теперь пьяна удавшейся погоней, или же ты и вправду любишь меня не меньше, чем я тебя?       В любую погоду на твоих губах вкус августовского солнца, вкус лета и надежды. Даже сейчас, в эту странную, теплую для зимы ночь, тихую и ласковую. 229-й год       Мы ехали в Минас-Тирит, наш отряд и Морниэль. Всемогущие Валар, мы наткнулись на орков.       Она гнала нас в сторону деревень, не давая продыху. Чувствовала, что погода вот-вот обернется против нас. Когда стемнело, отряд запалил факелы, около часа мы скакали, не видя ничего, кроме спин друг друга, пока она не остановилась. Подскочила и вырвала факелы, затушив их в снегу. И молчала, побледнела только как снег, и не отрывала глаз от черноты впереди. А мы, как ни старались, ничего не могли увидеть.       — Что случилось? — спросил я ее.       — Молчите, ради Валар, не произносите ни слова, не шевелитесь, слейтесь с ночью как можно сильнее.       — Да в чем де... — Бергиль не смог закончить, она заставила его замолчать одним лишь взмахом руки.       Над дорогой повисла оглушающая тишина, пока мы не услышали далекий гул, тот, что невозможно ни с чем спутать.       Мы тихо, взяв лошадей под уздцы, начали отодвигаться в бок от дороги; мы не прошли и сотни шагов, когда увидели орков. Никогда я не видел идущую колонну — огромную, уродливую и устрашающую своим количеством.       А она молчала, сидела, неестественно выпрямившись на своей лошади, и молчала. И мы поняли, что для нее это не первая орда, которую она видит.       Нам не удалось отойти достаточно далеко, не удалось пришпорить коней и улететь в сторону леса, чтобы обойти эту орду.       До сегодняшнего дня я не видел, как сражаются эльфы.       Нэрвэн — женщина-воин, данное ей ее лордом еще в первую эпоху имя. Впервые понял, за что.       Она говорила, что даже женщины в их народе могут при нужде взять в руки оружие, но она, похоже, взяла его в руки давно.       Так давно, что я не видел, как она выхватила мечи, и как они мелькали в битве. Хвала богам ее рана была не серьезна, но нам пришлось расстаться. Утром она повернула обратно и предупредила, чтобы мы как можно скорее направлялись в Осгилиат.       Иногда... иногда она рассказывает нам о прошлых эпохах, и мы не понимаем, как эльфам удается жить с такой памятью:       — Зачем тебе возвращаться, Мори?       — Это всего лишь маленький отряд, Брор. — Голос тихий, твердый. — Дальше будут орды...       — Откуда ты знаешь?       — Когда-то давно, нет, не давно... еще в Первую Эпоху, мы ехали из нашей крепости. Мой лорд, Макалаурэ, со своей дружиной к своему брату. И там мы наткнулись на отряд. Сначала решили, что просто орки, посланные Морготом, потом поняли, как ошиблись. — Говорит короткими фразами так, словно воздуха не хватает. — За отрядом шла орда, за ней другая, и они шли на нас, и нам пришлось вступить в битву. Мы сражались несколько дней, постепенно отступая, не в силах удержать рубеж, отходили по снегу, и само небо было против нас.       Где мягкость в твоей речи, Мори? Эльфы говорят, что поют, какой бы ни был разговор, а все слова текут-журчат, а тут, как камни падают.       Неужели тебе страшно, Мори? От воспоминаний страшно, так ведь прожито-пройдено все, вздохни глубоко, сейчас другая эпоха, другие битвы и враг другой, не такой страшный. Не смотри на меня так, девочка моя бессмертная, а в глазах память-страх. Не говори, что тебе страшно, если вам станет страшно, то что мы-то делать должны, мы всего лишь люди? Кто сильные, мы? О чем ты, Мори? Мы ведь рвемся вперед, на рожон лезем; да ты посмотри, могли бы и объехать, не ввязываться в стычку, а мы полезли. Какие уж сильные?       Что ты говоришь, словно и не слышишь меня, о своем говоришь... Выговорись, расскажи эту память страшную и забудь ее, как люди забывают.       — Это было начало весны, первые дни марта, но шел снег, и он шел не переставая, не давая свету Анар пробиться сквозь темные облака. Оркам только это и надо было... мы отступали очень долго... так долго, что потеряли счет дням.       — Как вам удалось выжить?       — Помощь подоспела, брат моего Лорда со своей дружиной, нам просто повезло. Оказалось, что орд было несколько и то, что им удалось отбиться и придти нам на помощь, было поистине чудом. Или насмешкой...       — Почему насмешкой? — прикусил почти сорвавшееся с губ «девочка моя».       — Несколько лет спустя все повторилось, только на этот раз мы потеряли землю и так и не смогли больше ее отвоевать.       В ее глазах отражалась память этой битвы. Как они это выдерживают, как могут помнить до малейших деталей битвы, которые были тысячи лет назад?       — Я слишком хорошо помню Белерианд, Брор, на этой земле нас осталось пятеро — тех, кто там жил и сражался. Это начало чего-то страшного, понимаешь, Брор?       Понимаю, Мори, по глазам вижу — беда грядет, чувствуете вы ее, эльфы-бессмертные. Знаю ведь, как ты дождь чувствуешь — еще на небе солнце ясное, а ты уже хмуришься и ждешь первых капель да раскатов грома. И ведь не верил тебе тогда, убеждал, что не бывает в дождях беды... Давно это было, Мори, дураком я был, наивным юным дураком. Понимаю, девочка моя бессмертная, улыбаешься — это хорошо, бесстрашная ты моя. Знаю сколько тебе эпох, а все одно — на тебя смотришь и хочется оберегать-защищать, отпускать одну страшно. Смеешься... вот и правильно, смех он тоску и страх отгоняет. Завтра уедешь, а мы со страшным разберемся, мы же люди, глупые и храбрые, что нам какая-то орда.       Спи, Мори, а я рядом посижу, оберегать твой сон буду, и не пой ты мне песни свои колдовские, не засну, рядом сидеть буду.       — Они это серьезно? — спросил Лас.       — Похоже на то, если отец записал их разговор, значит так и было.       — Она помнила, что произошло три эпохи назад?       — Эльфы же бессмертны...       — Ну и что? Причем тут память и вечная жизнь?       — Ты хоть бы слушал внимательно, они все помнят!       — Он никогда так не говорил, так красиво... почти как эльф.       Молчавшая до этого момента сестра вдруг спросила:       — Но это значит, что когда он ее встретил, ему было около двадцати... а ей несколько тысяч лет?       — Даже больше, чем несколько, — буркнул Гэл. — И что, спрашивается, могло заставить такую бессмертную обратить внимание на молодого смертного?       — Дурак ты, Гэл, — заметила Илэ. — Он любил ее, а она его... да и потом, когда она приехала, я вообще подумала, что ей не больше двадцати пяти.       — Все-таки не понятно, человек и эльф... у них ничего общего не было!       — Что-то, наверно, было, — повторила Илэ. — Он так и не перестал ее любить, а она, я думаю, даже в этом своем Валиноре по-прежнему любит и помнит нашего отца. И потом, ты сам слышал как он о ней пишет, бессмертные или нет, а и им, видимо, страшно было. Вон он про все ее годы забывал, видать, не просто так.       — Ладно, читай дальше...        Он приезжал домой, и каждый раз она видела в его глазах страх. Не за себя, не за город; что-то гнало его обратно, даже дома он смотрел в окно, вдаль, словно силясь кого-то увидеть. И все реже он возвращался, все меньше посвящал ее в свои дела или сообщал о продвигающейся войне. Кто же знал, что в душе его был один свет, один страх, одна любовь. 229-й год, зима.       Мы удержали Осгилиат, хотя, видят Валар, без эльфов нам бы это не удалось. Князь Леголас вовремя успел на подмогу; Морниэль, оказывается, завернула в Эмин-Арнен. Сначала на подмогу пришла дружина князя Барахира, а затем уже эльфы Лихолесья.       Князь ранен, даже эльфийские целители не знают, выживет он или нет. Я не помню ничего, кроме удара ятагана, говорят меня принесли к эльфийским целителям. Прошло три дня, прежде чем она пришла...       Я никогда не забуду, как ты вошла в палаты целения — так, словно сама из битвы только что вышла. Растрепанная, из кос волосы выбились, от дождя мокрые висят, рука до локтя замотана бинтом. Опять в стычку полезла, девочка моя, храбрая? Знаю, лучше чем мы сражаешься, знаю, тебе ни один из наших не ровня. Глупая ты моя, сама говорила, жить вы любите; что же голову-то подставляешь? Помню еще черноволосого лорда рядом, Тэллар... говорит тебе что-то, спорит, а ни мы, ни снующие рядом эльфы слова понять не могут.       Это ваш язык... вас двоих, изгнанников, оттого и эльфы хмурятся, слыша. А ты упрямая, кого угодно переспоришь, вот и лорд покорно идет к целительнице, и ты что-то шепчешь ему, заставляя смеяться, а в глазах твоих огоньки озорные пляшут. Хорошо вам, бессмертным, мук таких не знаете, а мне на него рядом с тобой смотреть больно.       Меня не выпускают, а ты рядом сидишь, каждый день приходишь, а я молчу... Хочу спросить тебя, девочка моя бессмертная, кто тебе этот лорд, который может тебя рассмешить, что для вас дружба?       Что, Мори... неужто вслух это сказал? Прости дурака-смертного... это я так, мысли свои глупые...       Не смейся, Мори, не понять нам вас. Будь на месте этого эльфы кто-то из людей, я бы в драку полез. За то, что рядом стоит, обнимать смеет. Смеешься, девочка моя ясноглазая...       "Глупец", шепчешь. Пусть так, только люблю я тебя, Мори...       — Я не верю что это писал отец, — Лас потряс головой. — Не мог он так писать, то нормально, то так... странно, с ней разговаривая на бумаге.       — Потому что только так и получалось. Пока ее не было он с ее образом говорил, который возрождал в своих записях. — Илэ смотрела на листки в своих руках.       Он приехал тогда, после осады Осгилиата, на несколько дней отлеживаться, руки в бинтах, грудь обвязана, приехал не верхом, а в повозке. И рвался, рвался обратно, хотя город они удержали. И все повторял, что должен будет уехать в ставку, как только время придет. Сказать бы, что обманывал, но не подозревала же, даже не думала, что в его сердце кто-то есть. Будь эта женщина человеком, давно бы узнала, кто-нибудь бы да рассказал. Но никто из подруг и живущих в городе не знал, что он водил шашни с эльфкой. Никто и подозревать не мог, что эльфка обратит внимание на человека.       Только отряд знал, но они молчали, хранили верность своему капитану. А она для них была всего лишь женой капитана, по сути, никем. Эта эльфийка была им другом. 233-й год.       Эльфы сделали ставку между Гондором и Роханом, Дирхавэль позволил мне взять отряд и присоединиться к армии. Я знаю тебя слишком хорошо, мой менестрель, ты не усидишь в лесу Трандуила, это по глазам твоим видно; примчишься в ставку, помогать будешь — не мечом, так словом.       — Он ради нее туда поехал? — изумился Лас?       — Похоже на то. Гитару-то, видимо, тоже для нее делал.       — Он не говорил, что был ранен в осаде Осгилиата.       — Он тогда даже не писал, видимо, решил не волновать...       — Или решил, что нас это не касается, да?!       — Тебя тогда и на свете-то не было, Гэл, — парировал Лас. — А маму он, видимо, не хотел волновать.       — Странно, правда? — подала голос Илэ. — Они такие искусные воины, но, оказывается, даже их можно было ранить.       — А ты думала! Эльфы бессмертны, но уязвимы.       — Зачем она вообще в это ввязывалась? Она же менестрель, зачем ей нужно было участвовать в битвах, ехать в ставку?       — Видимо, привычка... я слышал, кстати, что она была одним из доверенных гонцов, постоянно перевозила письма между ставкой, Лихолесьем и Гондором.       — Читай дальше давай.       — Тут дальше не понятно.       А ведь я уже видела ее, один раз до того, как она приехала прощаться. Доверенный гонец королей, а также обычных людей, чьи письма она забрасывала в Гондор, если дорога лежала.       В доме леди Лэнэи как раз был прием, небольшой, в основном для жен тех, кто ушел на войну. Жена Дирхавэля принимала гостей, когда в дом постучались двое эльфов. Менестрель и ее спутник — светловолосый, с жестким взглядом, прошел в дом, отряхивая волосы от тающего снега. Эльфка прошла и протянула завёрнутые в промасленную кожу письма. Ей ничего не было, да и не удивительно — последнее письмо от Брора пришло неделю назад и раньше следующего месяца нового ждать не стоило.       — Благодарю вас, Лорд и госпожа менестрель. — Лэнэя почтительно поклонилась, присутствующие тут же набросились на письма, разбредаясь по комнатам.       — Не за что, Высокая Леди, мы всего лишь выполнили просьбу вашего мужа.       — Как я могу вас благодарить за ваш приезд?       — Не стоит, у нас нет на это время. — Глаза эльфа не потеплели ни на мгновенье, менестрель окинула присутствующих взглядом, даже не задержавшись на Аннаэль.       — Что же, тогда не смею вас задерживать.       — Морниэль, — эльф коснулся плеча своей спутницы, — нас ждет Эллеторн.       — Ты прав, Рандир, нам пора. Прощайте, атани.       Они вышли, слуги захлопнули дверь, не давая холодному воздуху ворваться в дом, а Аннаэль смотрела вслед двух эльфам, чувствуя какую-то смутную тревогу. Она никогда не видела старший народ, но эти двое... были чужими, холодными, жесткими, с одинаковыми серыми глазами, смотрящими прямо и без какого-либо интереса. Казалось, письма они привезли просто ради того, чтобы посмотреть, как жена Дирхавэля и остальные будут им кланяться.       Если бы знать тогда, кто эта эльфийка, и к кому она возвращалась... 234-й год.       Валар, ну почему ты так упряма, Мори? Почему дразнишь, одна уезжаешь, быстрая ты, словно куница, а дороги опасны... мало мне страха было, когда ты не вернулась. Когда даже свои тебя похоронили, мол, лошадь вернулась, а твоих следов нету. Мало тебе плена было, опять рвешься в дорогу, гонец бесстрашный, безрассудный... Я говорю, а ты лишь смеешься. 234-й год. 2-й день тишины.       Война замерла, нет ни стычек, ни набегов. Люди не верят, что это затишье, эльфы тоже. Уже которую ночь нет криков «к оружию», хотя дозоры так и стоят начеку, готовые к нападению. Люди вымотаны, если Эру милостив, он позволит нам отдохнуть хоть немного. Целители занимаются ранеными, мы охраняем дорогу и ждем... 3-й день тишины       ...и спим, люди стараются отдохнуть, эльфы тоже. Только стражи держат дозор, но в лагере оглушающая, страшная тишина. Днем еще слышен звон оружия, разговоры, но ночью тихо. Даже у эльфов тихо. Поговаривают, что лорд Морвинион заставил принца Леголаса отсыпаться по ночам — видят Валар, он почти не спит. 4-й день тишины.       Ты ведь не должна была ехать через ставку, не так ли, мой менестрель? День уже в закате, до утра ты тут останешься, а люди уже ждут... что придешь к кострам и петь будешь. Мы теперь только этим и живем, песнями вашими. Пока тебя нету, другие приходят и поют, и легче нам становится; хоть порой и не понимаем слов, а сила чувствуется, дышать легче, веришь, что победим и не погибнем. Только с тобой я забываю о долге, о войне, о Минас-Тирит и Итилиене.       — Как мило, он, видимо, был не против забыть, что у него тут дом, семья и жена!       — Гэл, ты совсем глупый, да? — Илэ ласково погладила старшего брата по голове. — Мама была тут, в безопасности, и он это знал. Пойми ты наконец, она была для него не увлечением, а смыслом жизни. Он никого никогда так не любил и любить не будет. Я думаю, он на маме женился, только ради попытки ее забыть, или попробовать устроить свою жизнь, зная, что с ней он быть не сможет.       — Как видишь, с ней он был каждую свободную минуту.       — И что? Это разве жизнь? Да в той ставке, я думаю, он жил в иллюзии, что война будет идти еще много лет, и она будет рядом с ним. Как та самая жизнь, от которой они оба отказались, вместо общего домика на берегу моря до конца его жизни, он, по крайней мере, жил рядом с ней.       Ты никогда не остаешься на долго, Мори. Полчаса — и в моих руках снова пустота, только, словно эхо в шатре, твой голос и невозможно-прекрасное «мелетрон...»       — Мне его жалко, — тихо заметил Лас. — Его и нас. Мы ведь его любим, несмотря ни на что, а он, умирая, будет думать не о нас, а о ней... и что бы мы не делали, до самого конца он будет представлять, что она рядом.       — Поэтому мы не можем его винить и осуждать, — продолжила за брата Илэ. — Это была настоящая любовь, такая, как в легендах рассказывают, когда однажды и навсегда. Мне даже ее жалко... он уйдет, мы уйдем... а она вечно будет это помнить.       — Кто знает, может она уже забыла, говорят же, что там время по-другому течет.       — Ладно, давайте дочитаем уж... много осталось?       — Один лист.       Дети могут его простить, а она — нет. Как простить, зная что он обрек ее на жизнь без любви? Как простить ее, эльфку с серыми глазами, которая еще до свадьбы забрала сердце ее супруга? Как забыть, что несколько лет он не появлялся дома, потому что охранял ее покой, а не покой своей жены и сына? Что с ней он проводил свою жизнь, ей дарил ночи, забыв о Итилиэне? Она, бессмертная, заигралась с человеком, не подумав от чего отрывает.       Или же они оба это знали, и намеренно, не таясь, там ведь никто не выдаст, предавали ее, Аннаэль. Конец войны       Ну вот и все, война окончена. Лорды Дирхавэл и Данлар остаются, кто-то должен остаться, пока тут целители. Август.       Вы отдаете нам все, ты и твой черноволосый лорд, почти не спите и не выходите из палат целения. Слухи ходят, вы как-то лечить умеете, силой свой внутренней, магией эльфийской, такой, что и Королю Эльфов не под силу.       А я смотрю на тебя спящую, спокойную...       Оруженосец Леголаса Тэллара почти на себе тащил, про тебя и говорить страшно — оба шли, словно на ощупь. Ты ведь и не спорила почти, когда я тебя на руки взял, кажется уснула раньше, чем я шаг сделал.       Лорд твой черноволосый сказал, что вам брать силу свою неоткуда, что свое даете...       Ты ведь не помнишь, девочка моя храбрая, что я чувствовал, какая обида и злость поднялась, что мы, люди, даже помочь вам не можем. Как вернуть вам то, что вы отдавали, как жизнь-то вернуть? Я ведь не знаю, что мной двигало, только почувствовал, что так и надо — вдохнуть жизнь в сухие, сжатые губы. Ты ведь вздохнула, и с лица тревога ушла. А лорд твой про родство душ говорил, что с людьми у вас такого не бывает... может, показалось мне, а может и увидел я что-то... из жизни твоей давней. Страшное и давнее, такое, что до сих пор не верю, а лорд твой только одно сказал: «Глупец ты, атан, ты связал ее душу со своею. Какой же ты глупец».       Почему, Мори, почему глупец?       Глупец, даже винить его не получается, во что же ты ввязался, Брор, муж мой? Она бросила тебя, уехала в свою Землю-без-Печали, к новой жизни и новой любви. Я бы отпустила тебя, если бы ты попросил, но ты молчал. До сих пор молчишь, до сих пор ее любишь, а мне что делать? Отъезд       А я и вправду глупец. О чем я думал, на что надеялся? На войне забываешь, что надо возвращаться. Мне казалось, что ты всегда будешь рядом, а ты уехала вместе с лордом, посреди пути развернула свою лошадь и, не прощаясь, уехала.       — Она вернется, — сказал мне Лайх.       — Нет. На этот раз, нет.       Я уверен в этом, эльф был прав, я глупец. Я ведь помню, ты мне еще в ставке сказала, что об одном лишь жалеешь... уговорил я тебя тогда, девочка моя бессмертная, в Арноре уговорил, а теперь думаю и сам жалею. Уж лучше бы старел, но ты рядом была бы, а потом уплыла, а теперь мне так и остается, что ждать, когда ты приедешь... А ты ведь приедешь, мелетрил, пусть не сейчас, но потом. Говорят, вам тоже надо многое восстанавливать; я отпускаю тебя, ведь ты вернешься.       "Вернусь", так ветер смеется твоим голосом, пока мы домой едем... 20лет спустя       Ты приехала, сероглазка, что случилось с тобой за двадцать лет? Я читал легенду о безумном лорде твоем, что ходил по берегу и пел волнам, и говорили, что в глазах его лишь потухшее пламя.       Я впервые испугался так сильно, Мори. Когда увидел это безумство в твоих глазах. Я хотел, видят боги, я хотел уехать, бросить все, всех и уехать с тобой на самый далекий остров. Но не могу я принять твоего дара, нельзя отказываться от бессмертной жизни, Мори, неужели ты не понимала этого? Нельзя, прожив три эпохи, проснуться и принять новую, смертную жизнь. Ты бы не выдержала, мелетрил, я боялся, что став человеком, ты бы обезумела. Мы не можем понимать животных, не можем слышать песни ветра, не можем чувствовать, что в первых грозовых тучах приближается беда. Я боялся, любимая, более всего боялся, что ты не выдержишь такой жизни и уйдешь по зову моря, навсегда. И видеть, как ты угасаешь, я тоже не хотел.       Гэл вытащил из выпавшей книги ключ и открыл шкатулку. Там лежал небольшой свиток, из которого выпала прядь черных волос, перевязанная серебряной лентой, да само письмо. То, о котором никто не знал.       «У эльфов, любимый, есть такой же обычай, дарить на память прядь своих волос. Последний раз только прекрасная Нэрвэн подарила свою прядь Гимли из наугрим.       Эльфы, мелетрон, ничего не забывают. И даже если проведу я в садах Ирмо Лориэна много лет и если выпью воду покоя из чаши Эстэ, не смогу забыть я тебя. Твое кольцо не сниму я даже в землях Радости, если уж не суждено мне было назвать тебя супругом. Ты ранил мое сердце огнем, meldo, но огонь потух, когда ты отказался от моего дара. Я не виню тебя, Брор, возможно, ты был прав; быть может, я буду счастлива в Валиноре. Одно только знаю я, любимый — покинув тебя, в Землях без Печали, буду я одна, до самого конца этого мира.       Прощай, любовь моя. Я буду помнить тебя, куда бы не увела тебя дорога звезд.       Твоя, всегда была твоя, сероглазка Гаэрлинд».       У Гэла запершило в горле, а Илэ, не стесняясь, заплакала, уткнувшись в плечо Ласса.       — Я не думал, что она так его любила.       — Лучше бы он уехал с ней и был счастлив.       — Или не был бы.       — Возможно, но мне кажется, что они были бы счастливы, даже прожив несколько лет вместе.       Аннаэль не стала дослушивать и тихо ушла в спальню. С того дня, как ему принесли лютню, Брор мало смеялся и все смотрел на садящееся солнце, что-то наигрывая. И женщина не знала, как жить с этой горькой правдой и смотреть в глаза ему и его людям.