Вместо жизни три точки, вместо смерти — кусочки

Мое детство не отличалось ничем особенным. Не было того «чудесного и неповторимого времени», в котором все легко и беззаботно, как говорят многие люди, чье детство давно осталось позади. Для меня слово «детство» ассоциируется с темным, мрачным временем, где каждый был сам за себя, и никому не было до тебя, маленького и беззащитного, дела. Тогда я научился выживать. Именно выживать, а не жить! Драться за кусок хлеба, бить в ответ и прятаться, когда против тебя обернулись все. Все готовило меня к реальной жизни, которой, по сути, у меня и не было. Обучался и жил я в школе-интернате. Своих родителей я никогда не видел. Даже не знаю, погибли ли они или просто выкинули младенца на помойку. Я пытался выяснить у кого-нибудь, что же все-таки произошло с ними. Кто же, черт возьми, я! Но никто не мог дать мне четкого ответа. О своей судьбе мне оставалось лишь догадываться. Тогда я фантазировал, что моя мать — шпион, и она отправилась на секретное задание, а как только оно закончится — она приедет и заберет меня. Это было как раз то время, когда в страну потихоньку начали проникать зарубежные фильмы. Нам их показывали каждую пятницу с помощью проектора, проецируя на стену, завешанную застиранной, некогда белой, простыней. Я очень любил эти вечера. Ведь тогда все были увлечены фильмом, и никому не было до меня дела. Мне это позволяло хоть ненадолго пожить спокойно. В интернате ведь меня избивали, и я частенько ходил в синяках. Всем, конечно же, было плевать. Вечно пьяные и обдолбанные воспитатели с пустыми и мутными глазами лишь смеялись надо мной и называли «крысой», сами давали новую порцию тумаков. Никто не забил тревогу даже тогда, когда мне сломали два ребра. Я с трудом дышал еще несколько недель после этого, не говоря уж о том, чтобы делать что-то. К тому моменту в моем сердце уже даже не оставалось места для ненависти к ним… Когда мне исполнилось шестнадцать, я понял, что дальше так нельзя существовать. Мне надоело каждый день бороться за свое существование, выживать, а не жить, бороться за каждый кусок черствого хлеба: как я сейчас понимаю, гадкого на вкус, но тогда он казался вкуснее всего на свете. Каждую ночь после отбоя я придумывал план побега. И спустя несколько месяцев план был готов. Он казался мне совершенным, но, увы, возможности его выполнить еще не было очень и очень долго. Накануне как раз в интернат прибыла проверка, что застала воспитателей в соответствующем виде. Они тогда получили хороший нагоняй, после чего еще долгое время они были трезвы, как стеклышки. Даже взгляд стал более-менее похож на человеческий. Но длилось это недолго. Ненамного хватило их честности и добропорядочности. Когда они в очередной раз напились, как свиньи, я смог осуществить свой заветный и обожаемый план. К тому времени мне уже исполнилось семнадцать. Когда я отошел от интерната на приличное расстояние, я, наконец, почувствовал этот сладкий вкус свободы. Немного приторный, похожий на вкус конфет, которые нам давали на Новый год. Теперь я буду сам за себя, и мне не придется терпеть побои. А они меня никогда уже не найдут. Никто не заметит пропажи: все решат, что меня все же добили и бросили где-то умирать. Я бродил по улицам ночного города, мерцающим яркими огнями, и вопил во всю глотку «Свобода!» несмотря на крики разбуженных мною людей. Они открывали окна и орали брань в мой адрес. Одна особо агрессивная старушка даже выплеснула на меня целое ведро холодной воды. Но я успел отскочить в сторону и холодные брызги лишь слегка коснулись моих старых порванных кеды. Я ходил по улицам, скверам, темным переулкам, вдыхая этот блаженный запах. Я наслаждался этим моментом каждой клеточкой своего тела. Тогда мне стало понятно, что такое жизнь! Я был счастлив. Впервые за семнадцать лет своей никчемной жизни! Я смеялся и плакал от радости одновременно, то шептал себе, что меня больше никто не тронет, то кричал во весь голос. И вот, в одном из темных переулков, ко мне подошел человек. Я не знаю, сколько ему было лет, как он выглядел — в темноте таких подробностей не разглядишь. Только по голосу можно было догадаться, что это мужчина. Сейчас я бы понял, что ни к чему хорошему подобная встреча не приведет, но тогда я был еще совсем неопытным юнцом, не знающим, что такое «жизнь» за пределами интерната. Началось все с классического «Дай закурить», я только открыл рот, чтобы ответить, что я не курю, как на меня обрушился целый ряд ударов. А что-то острое уперлось в живот, проходя сквозь легкую казенную куртку. Я почувствовал, как по коже растекается что-то теплое и вязкое. Мне стало не по себе, голова закружилась. Только сейчас я почувствовал боль от раны, только сейчас понял, что истекаю кровь. Он меня уже оставил, убежал прочь, а я завалился на холодный асфальт, держась за рану. К черту такую свободу… Уж лучше жить, но никчемно, чем умирать в первый же день, когда ты счастлив. Именно так я тогда думал. Хотя и сейчас я не понимаю, нужно ли было это… Впрочем, сделанного не вернешь. Именно с этого и началась моя история…

* * *

Я попытался разлепить веки, но они словно были налиты свинцом. Голова нещадно болела, а в районе живота чувствовалось жжение и ноющая боль, что едва ли не раздирала меня изнутри. — Папа, он очнулся! — звонкий девчачий голос резанул по ушам, заставив меня схватиться за голову. И так больно, так еще и она орет… Я бы сейчас полжизни отдал бы за таблетку аспирина… Я, наконец, открыл глаза и бездумно уставился в потолок. Идеально ровная белоснежная поверхность. Без подтеков и бугров, как в интернате. Где я? Ничего не помню… — Как ты себя чувствуешь? — спросил некто, подошедший ко мне. У него был хриплый, словно его обладатель перенес не одну простуду, мужской голос. Я его раньше никогда не слышал. Значит, я все же не в интернате. Уже радует. — Голова… болит… и живот будто иголками истыкали… — я попытался приподняться на локтях, дабы рассмотреть человека, говорившего со мной, но чья-то рука помешала мне это сделать. — Лежи, тебе нужен покой, — произнесла вновь девочка. Я попытался рассмотреть ее, но ее ладошка вновь уложила меня на подушку. Она заботливо подоткнула мне одеяло, дав наказ не вставать. — Где я? И как я здесь оказался? — мой голос слегка охрип, а во рту была жуткая сухость, будто я не пил несколько дней. — Можно мне воды? Буквально через секунду рука девчонки приподняла мою голову за затылок, а к губам она поднесла стакан с водой. Вода показалась мне очень холодной, буквально ледяной, отчего сводило скулы и зубы, но стоило мне сделать один глоток, как я, уже самостоятельно обхватив стакан двумя руками, жадно осушил его. Сухость во рту мгновенно прошла, словно ее и не было. Девочка забрала у меня стакан и протерла мои губы платком. Я попытался разглядеть ее лицо, но кроме тонких рук, обтянутых бледной, практически молочной, кожей, я ничего не увидел. Попытка приподняться вновь была пресечена на корню, так я еще и получил легкий шлепок по руке. — Иветта, оставь нас, — сказал мужчина. Так вот, как ее зовут. Иветта… Никогда не слышал такого имени. Ответив что-то вроде «угу», Иветта вышла. Ее отец присел на край кровати, временно ставшей моей. — Как я здесь оказался? — сразу же спросил я, все же приподнявшись на постели. Но мужчина властным движением руки заставил меня вновь лечь на кровать, как ранее заставляла его дочь. Он уже не был молод, но еще и не был стар. Коротко стриженных темных волос уже коснулась седина, виски уже были почти полностью посеребренные. На карих глазах была мутноватая пленочка, очевидно, мешавшая ему хорошо видеть. Нос у него с горбинкой, словно ему его не раз ломали. На переносице залегла глубокая морщина. Любит хмуриться, значит. У нашей учительницы географии, что преподавала в интернате, была такая же складка. Она все время морщилась и хмурилась при виде нас, окидывая презрительным взглядом. За несколько лет наблюдений мне стало понятно, откуда она у нее появилась. Так и у него. Надеюсь, что у него не такой скверный характер. — Тебя нашел мой… кхм, — он замялся, мелко откашлявшись, — племянник. Ты лежал в переулке в луже крови. Телефонного автомата поблизости не оказалось, поэтому Каин, — то есть, Кирилл, — притащил тебя сюда. Сейчас время неспокойное, нестабильное. Идеальная среда для развития криминала. Уж не знаю, кому ты так насолил, малой, но тебя хорошо пырнули. Радуйся, что не прибили окончательно. — Вы же не сдадите меня назад в интернат? — почти закричал я, желая в очередной раз подняться, но он положил свою руку мне на грудь и буквально прижал меня к кровати. Я поежился и попытался поднять на него хотя бы взгляд. Он буравил меня своими мутными карими глазами, отчего внутри у меня все сжалось. Неужели и он меня будет бить?.. Как эти выродки в интернате… Они на меня смотрели таким же взглядом… — Хм-м, - задумался мужчина, — если честно, ты нам не особо нужен, но, к сожалению, знаешь слишком много. По правде, нам следовало бы устранить такого свидетеля как ты, но... одна девочка хочет, чтоб ты жил. Она считает, что ты ни в чем не виноват и отчасти так оно и есть. Это решение дается мне с трудом... — Какое решение? Вы о чем? — Ты суховат, скорее всего физподготовка средняя. Из интерната, сирота, так что и искать никто не будет, к тому же не так давно Клык провалил задание и был задержан, так что мне не помешала бы замена... — Вы о чем? Я... я не понимаю... — бубнил я. — Вы хотели убить меня? Но я же... и вправду ничего не сделал! Отпустите — и я никому ничего не скажу, отпустите, только не сдавайте меня в интернат! — Не сдам, но только вот с сегодняшнего дня ты будешь должен работать на меня. Но тут мне стало страшно вновь. В моей голове проносились различные картины. Конечно же, первым делом в голову лезет плохое, о хорошем думать не выходит. Если разгружать вагоны по ночам — это не так страшно, по сравнению с извечными избиениями, то мысль о том, что меня могут сделать наложником и рабом для богатенького и старого извращенца мне не прельщала никоим образом. Уж лучше в интернате с избиениями. — Работа тебе покажется не совсем обычной... И, на самом деле, тебе понадобятся месяцы тренировок... Надеюсь, я не зря полагаюсь на тебя. Если в первом своем деле ты облажаешься — то мы тебя, мягко говоря, утилизируем как бесполезную единицу. Что? Что он, черт возьми, несет?! Какие тренировки, какая утилизация?! Он меня хочет усыпить, как бездомную собаку, если я буду ни на что не годен?! Что из меня хотят сделать? Сначала он нес что-то о физподготовке, потом о тренировках, на которые уйдут долгие месяцы… Теперь еще и об утилизации запел. Почему-то мне это сильно напомнило фильмы о секретных агентах, добывающих тайны. Да вот только происходило все отнюдь не в кино, да и я уже не тринадцатилетний подросток, который будет верить в реальность подобных организаций. Мы погрязли в преступности, похоти и собственной желчи. В этом мире нет места приключениям. Не будет все радужно. Меня затолкают в такое болото, из которого я не смогу выбраться, так и буду там сидеть, застряв в этой жиже по самые уши. А того, кто попытается меня спасти, я только утяну к себе на дно. После такого и интернат покажется раем… Интернат… Об одной мысли о нем у меня заныли некогда сломанные ребра. Что будет, если он сдаст меня в интернат? Назад… Я промучаюсь еще один год в своем личном аду, затем буду выкинут на волю, где я останусь без каких-либо средств к существованию. Государство любезно выделит мне комнату в общежитии и бюджетное место в местном ПТУ, там я найду себе будущую жену — швею Клаву, с которой у нас будут двое детей, а к сорока годам мы сопьемся на пару. Не самая лучшая жизнь. Не о такой я мечтал в детстве. А что будет, если я сбегу сейчас, от этого странного и страшного человека? Зуб даю, меня найдут его верные псы и при первой же возможности перережут мне глотку. Так что, наверное, согласиться — будет лучше всего… Продлю себе жизнь и сбегу от предписанной судьбы. — И в чем же будет заключаться моя работа? — я сглотнул, не соображая ничего, водил глазами, рассматривая потолок, и сжимал в руке кусок одеяла. Выбора просто нет, если отказать сейчас — то я могу не дожить до завтрашнего дня. С такими ранами я вряд ли смогу уйти далеко, если вообще смогу покинуть пределы квартиры, не говоря уже и о побеге. — Ты станешь наемным убийцей. Оружием с тысячью владельцев, что убивает вместо них, оружием без чувств и прошлого, — где-то в районе желудка у меня похолодело. Я видел наемников в кино, даже восхищался их ловкостью, хитростью и беспощадностью, но я даже не мог представить такое в жизни… Тем более, для себя. Это, пожалуй, был самый сложный выбор в моей жизни. Убивать или быть убитым. Быть охотником или быть жертвой. Жить в страхе или самому вгонять во всех ужас! Чтобы меня больше никто не считал забитым в угол мальчишкой, чтобы я сам загонял всех в угол! И убивал… Не щадя никого. Во мне сейчас говорили эмоции: обиды, злость, ненависть. Я не мог с ними совладать. Они были сильнее меня. Гораздо сильнее, чем можно было бы подумать. Они переполняли меня, норовили вот-вот выскочить наружу или с криком, или со слезами. Хотя что толку от моих эмоций… Разжалобить я его явно не смогу, соответственно, зря лишний раз пускать слезу или орать во всю глотку. Бесполезно. Хотя все же в чем-то этот человек был прав. Меня никто не будет искать, потому что я никому не нужен. В интернате у меня не было друзей, лишь одни враги. А они вряд ли будут по мне скучать. Другие и не заметят моего отсутствия. Даже рады будут, скорее… А этот мужчина… Я впервые кому-то понадобился. Пусть он и нес из этого личную выгоду. Даже если меня придется ликвидировать. И та девчонка, которая уговорила его не убивать меня. Может, хоть ей я буду нужен… — Ведь у меня и вправду нет выбора, верно?.. - с горечью в голосе произнес я. Мужчина лишь холодно улыбнулся. От этой улыбки меня в очередной раз бросило в холод. — Ты весьма сообразителен. — Тогда мне придется согласиться, — я попытался встать, чтобы разглядеть его выражение лица, но он мне не позволил, проворчав что-то вроде: «Да что ж ты такой неуемный, прямо как неваляшка». — Вот и отлично. А сейчас отдыхай, а после, когда ты уже будешь в нормальном состоянии, начнем твое обучение. Думаю, из тебя получится неплохой убийца. Несмотря на то, что ты обладаешь довольно-таки хилым тельцем, в тебе есть то, что позволит тебе убивать. Ненависть. Как тебя зовут, кстати, ты помнишь? — я только хотел открыть рот, чтобы назвать свое имя, данное мне в интернате и столь ненавистное для меня, но он меня тут же прервал. — Впрочем, не важно. Оно тебе уже никогда больше не понадобится. С этого дня ты будешь зваться… — он несколько секунд всматривался в мое лицо, задержав взгляд на моих глазах, — Знаешь, в детстве у меня был кот. Он был черным, а глаза у него были ярко-синие, как у тебя. Звали его, как сейчас помню, Пушок. Но Пушок, согласись, слишком дурацкое имя для киллера. Поэтому отныне я буду звать тебя Кот. А теперь отдыхай, Кот. Некогда мне с тобой беседы разводить. — Кто Вы такой? — с трудом выговорил я. Каждое слово давалось тяжело, как при простуде. Что-то давило на грудную клетку, сжимало сердце, не выпускало воздух из легких. — Как Ваше имя? — Учитель. Просто Учитель. У меня нет имени. — А кто та девочка?.. Кто она? — Это Иветта. Моя дочь. Это она тебе слюни вытирала, пока ты в отключке валялся. Предупреждаю сразу — тронешь ее хоть пальцем — я тебе мозги вышибу, ты меня понял? — Понял… Скажите, а что за девчонка спасла меня?.. — Думаю, она сама тебе расскажет об этом, если захочет. Я что-то сдавленно промычал, после чего закрыл глаза. По всему телу расползалась слабость, словно я всю ночь на самом деле разгружал вагоны. И еще очень хотелось спать. Я слышал, как открылась и вновь закрылась дверь, шаги Учителя, уходящего прочь. Слышал же и как кто-то подошел к моей кровати, даже успел почувствовать что-то холодное у себя на лбу. А после ничего не помню. Словно этот кусок из моей памяти вырезали ножницами.