Вместо жизни три точки, вместо смерти — кусочки

— Хорошо заживает, — сказала Иветта, перебинтовывая мой торс. И вправду — мой порез уже покрылся багровой корочкой, а синяки стали желто-зеленого цвета. Более того, боли уже не было. Я улыбался, чувствуя, как тонкие пальчики прикасаются к моей спине и животу, и делал вид, что не замечаю ее стеснения и порозовевших щек, хоть и смущался сам. Девочка делала все аккуратно, но умело, словно проделывала подобное уже тысячу раз. — Тебе уже лучше? — спросила она, завязав бинты так туго, что было тяжело дышать, и я чувствовал себя средневековой барышней в корсете. — Намного. Только хочется уже что-то делать, надоело валяться как овощ, — я вновь лег в кровать, уже зная, что этот ангел вновь заставит меня улечься. Конечно, уже очень хотелось встать и размять затекшие ноги, но стоило мне только сделать попытку подняться с кровати, как эта девчонка тут же прибегала ко мне, ругаясь и смешно грозя своим пальчиком. От этого мне было только весело, а ничуть не страшно, но я все же покорно возвращался к своему ложу. — Но ты еще слаб, — запротестовала она. Другого ответа от нее и не следовало ожидать. Пожалуй, она была единственным человеком за всю мою жизнь, кто заботился обо мне. От этого было очень приятно. Я чувствовал, как теплело в груди, отогревая замерзшее сердце. — Боже, Иветта, я валяюсь тут уже три недели, я уже здоров! — я взмахнул руками и хотел встать, но ее рука помешала мне это сделать. Какая она все-таки упрямая… Вета села на краешек кровати и, погладив меня по голове, произнесла: — Тебе будто снова не терпится попасть в передрягу… Думаю, ты не развалишься, если полежишь еще недельку, а то и две. Тебе нужно лечиться, а валяться как овощ — это дело побочное, — хрупкая и нежная ручка сползла на мою щеку. Она провела ладошкой от виска до подбородка, случайно задев пальцами уголок губ и после этого покраснев, как школьница на свидании. Я улыбнулся и, взяв ее руку в свою, прикоснулся к ней губами. Ее ладонь пахла хозяйственным мылом, но этот запах не отталкивал, а наоборот, только притягивал к себе. — Что ты делаешь, ну, не надо! — она попыталась вырвать руку из моей, но я не позволил ей этого сделать. Щеки Иветты вновь покраснели и, смущенная мною, она не знала, куда прятать взгляд больших голубых глаз. — Неужели ты меня боишься? — засмеялся я и потрепал ее по и без того растрепанным светлым волосам. Отдельные пряди выбились из косы, и девочка без конца пыталась заправить их за уши, чтобы привести себя в порядок, но я разрушил все результаты ее стараний. — Боюсь! Но если ты меня будешь обижать, я тебя отравлю. Я ведь в котлеты и соль положить могу, и цианистый калий, — она улыбнулась и провела большим пальцем по моему виску. — Забавный ты, Кот… — Это хорошо или плохо? — я хотел завалить ее на кровать, чтобы обнять, но она, словно догадавшись, отодвинулась от меня чуть поодаль. — Это хорошо, — и она, вопреки всем моим ожиданиям, наклонилась ко мне и поцеловала в лоб. Мое сердце забилось так часто, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра, к щекам прилила кровь, а в душе словно порхали бабочки, как бы это банально не звучало. Я почувствовал некоторое чувство окрыленности. Такое незнакомое и приятное чувство… Интересно, как оно называется?.. И почему от него становится так хорошо? — Я пойду… — она вытащила свою руку из моей и встала с кровати, заботливо подоткнув мне одеяло. — Иветта… — Да? — Неужели тебе доставляет удовольствие возиться со мной? Зачем ты это делаешь? Я только сейчас осознал, что кроме Иветты и Учителя не видел ни одного человека. Да и то, Учитель за эти три недели заглянул ко мне всего пару раз, и то лишь потому, что искал свою дочь. Вета же возилась со мной, как с собственным дитем: навещала меня едва ли не каждые полчаса, журила за попытки нарушить ее указания, укрывала колючим одеялом и просто разговаривала со мной, зная, как мне скучно в одиночестве. Но разве тринадцатилетней девчонке прельщает ухаживать за больным, которому почти месяц она же запрещает сделать хотя бы один шаг? Да у нее, должно быть, полно развлечений, но она почему-то тетешкается со мной! — Потому, что я хочу, чтобы ты смог жить, как человек, — она улыбнулась и, подойдя к двери, уже нажала на ручку. Жалость? Нет, не думаю. Жалость выглядит иначе. Я видел ее в глазах старушки, проходящей мимо ворот нашего детского дома. Глаза Иветты же были чисты, не покрытые пленкой подобного чувства. — Не-е-ет, — протянул я, — тут что-то другое, я же вижу. Что случилось на самом деле? Я же вижу, что ты знаешь… Иветта вмиг помрачнела. Скулы напряглись, губы сжались в узкую полоску. Видимо, затронул больную тему. Я в этот момент готов был провалиться сквозь землю. Так стыдно за свой длинный язык мне еще не было никогда. — Извини… — поспешно произнес, пытаясь загладить свою вину. Но что толку от этого? Разбитую тарелку не склеишь, попросив у нее прощения, так не вернешь доверие в сердце человека, которого ты обидел, даже если обида вызвана лишь твоим неловким словом. Даже если по незнанию. — А ты точно никому не расскажешь? — она убрала руку от дверной ручки и повернулась ко мне лицом. — Обещаю. — Тогда слушай меня внимательно и не перебивай, — девочка вернулась к моей койке присела на край кровати, положив свою теплую ладошку мне на лоб. Она мялась, как двоечник у доски, пытаясь подобрать слова и не зная, с чего начать разговор. Иветта теребила в руках подол домашнего светлого сарафана в мелкий цветочек, заламывала пальцы, но все же начала рассказывать. Было заметно, что каждое слово давалось ей с большим трудом, словно чья-то невидимая металлическая рука держит ее за глотку. — Мой отец возглавляет несколько наемничьих группировок. Он участвовал в их обучении, обеспечил им кров, еду и питье. Скажу по секрету, и из меня он хочет сделать одного из элитных убийц. Киллеры женского пола ценятся на порядок выше — ведь никто не ожидает, что женщина может быть смертоносна. Большинство жертв являются мужчинами и с пренебрежительным отношением к нам не видят, что у них под носом до тех пор, пока из горла не захлещет ярко-алая кровь. Девушке в этом плане куда проще. Проще быть рядом, проще стать тем, кому можно довериться, проще… — она не решилась сказать слово «убить». Да и я не мог представить, что этот белокурый ангел будет лицемерить, мучить и убивать людей. Эта работа не для нее. Ей скорее подошло бы быть учителем младших классов, рассказывать детишкам простенькую учебную программу, учить их добру… — Да, все мы знаем, что убивать — это не самое лучшее занятие. Оно может показать мерзким, подлым и гадким, если не знать все это изнутри. Мы предпочитаем не говорить «убивать», а, скажем, чистить. Этому миру нужны такие как мы, также как и деревьям нужны дятлы, а трупам черви. Мы избавляем мир от мусора, который скопился в нем, мусора, который давно подгнил и лишь мешает обществу, а убирать его никто не решается. Нашими целями в основном становятся такие же киллеры как мы, еще очень часто нам заказывают сбежавших преступников. Разве они не заслуживают смерти? Мы что-то вроде продажных ангелов мести — купи меня, и тот ублюдок, изнасиловавший твою дочь, будет наказан именно так, как тебе этого захочется. Глаз за глаз — разве это не справедливый закон равновесия? Среди наших жертв были насильники, и педофилы были. Террористы, маньяки, рецидивисты — для нас различий нет, если они способны на убийство, то всегда должны помнить о смерти, понимать, что однажды кто-то может проделать подобное с ними. И, ты, быть может, удивишься, но многие понимают. И мы, будучи чистильщиками, понимаем, что однажды нам тоже припомнят все. Смерть — однозначно плохо с точки зрения морали, но что хуже? Смерти множества людей или смерть одного человека ради спасения других? Мораль в таком выборе бессильна. А теперь мне хочется рассказать, как ты здесь очутился. Один из наших матерых киллеров, Каин, должен был выследить маньяка, орудующего в переулках и жестоко убивающего юных девушек. Нам его заказал некий джентльмен с оговоркой привести хоть изувеченным, но живым, — тот вроде как убил его дочь или племяшку, уже и не упомнить. Каина к этому делу приплели потому, как кому, если не ему знать, где ему подобные шляются и о чем думают. Да, этот серийный убийца к нам попал как раз из-под следствия, раскаялся, экий молодец, но сколько прощения не вымаливай, жертв это к жизни не вернет, а тягу к убийствам не подавит, как и излишне развитый интеллект. Поэтому теперь Каин убивает лишь тех, на кого ему пальчиком укажут, с жадностью заслуживая прощения для своей совести. Можешь думать, что мы лицемеры, раз принимаем в свои ряды тех, на кого обычно охотимся, но будешь не совсем прав. Сам понимаешь, время сейчас непокойное, кругом грабежи и разбои, а милиция сидит, сложа руки, и ждет денежку за раскрытое преступление. Поэтому и наша деятельность остается безнаказанной. Всем просто наплевать, кто кого и за что рубит... Что-то опять отвлекаюсь… Каин вышел на охоту. Обустроил свою паутину. Уж очень долго он возился с личностью и делами этого маньяка, изучил его вдоль и поперек, вжился в шкуру, так сказать. И ночь стояла прекрасная — темная-претемная, тихая-тихая. И вот, в одном из переулков он заметил тебя. Каина привлекло необычное движение и странное поведение. Он, недолго думая, попросил сигарет. Одно неловкое резкое движение, и, будучи уверенным в своей догадке или же под воздействием адреналина, Каин пырнул «маньяка» ножом. Не смертельно, так, чтоб дотащить целехоньким и впоследствии отдать заказчику. Вытащив тебя на свет, он осознал свою ошибку: он увидел не уродливого мужчину тридцати-сорока, чей образ отчетливо прорисовывался во всех его выводах, а всего лишь подростка. И тут совесть, точнее её голос, постоянно обвиняющий беднягу во всех сделанных им жестоких преступлениях, вконец довел до паранойи — Каин взвалил тебя на плечи и потащил к нам. В больницу не мог: она была ещё дальше, да к тому же возникло бы много ненужных вопросов. В ту ночь он пожертвовал самым важным — заказом. Настоящего маньяка в тех местах больше не видели. В общем, ты теперь очень важный свидетель и в интернат тебя никто никогда не вернет. Где вариант, что ты ничего не видел и не слышал? Отсюда у тебя всего лишь два пути, и один — вперед ногами. Она резко замолчала. Не знала, что можно еще сказать. Было видно, что эти слова дались ей чересчур тяжело: дыхание сбилось, глаза покраснели, а уголки губ слегка подрагивали. Иветта опустила взгляд на руки и вновь принялась перебирать подол сарафана. Я провел рукой по ее плечу: от плечевого сустава до локтя, желая успокоить. Знаю, что это глупо, особенно после того, что я натворил своим языком, но это лучше, чем ничего. Она вздрогнула, но ничего не сказала, даже не глянула в мою сторону. — Прости, что заставил тебя рассказать… — Ничего, ты же должен знать правду… — она взяла мою ладонь в свою и слегка сжала ее. — Лучше сейчас, чем… — она осеклась. Я на этот раз промолчал. Не хочу окончательно добить ее своими словами. Глупец… — Так я пойду? — Иветта отпустила мою руку. — Да, конечно… Девочка поднялась с кровати и направилась в сторону двери. Походка ее была неуверенной, слегка подрагивающей. Плечи ее дергались, как при рыданиях или конвульсиях. Я понял, что она была на грани. Еще секунда — и она заплачет, будет реветь до хрипа, обхватив руками колени и размазывая по лицу соленые капли. Но, тем не менее, она пока держала. Видимо, мое присутствие сдерживало ее эмоциональный порыв. Вета нажала на дверную ручку и, неожиданно обернулась ко мне. Она едва заметно улыбнулась, после чего почти бесшумно покинула комнату. Как же я все-таки глуп… Как легко обидел ее, задев живую тему… Только сейчас мой ангел ушел, а я уже скучаю.