Вопрос времени

— Что ты делаешь? — Гарри во все глаза смотрел на Драко, размазывающего на геройской груди собственную кровь. — Рисую Агисхьяльм. Вдруг поможет? — ответил Драко, не прекращая своего занятия. — Что рисуешь?! — Шлем ужаса. — То есть я недостаточно ужасен, по-твоему? Драко возвел очи горе. — Ты ужасен. Ужасно несведущ, если точнее. Как представлю, что ты здесь оказался один, без меня, и вправду ужас охватывает. Гарри хотел сказать, что обширные малфоевские знания до сих пор не очень-то выручали, но вовремя прикусил язык, чтобы не испортить момент. Заглядывая в унылое лицо любовника, герой видел лишь тревогу и страх, и если он правильно понял смысл сказанного, получалось, что Драко переживает и боится за него, Гарри Поттера. Конечно, такая постановка вопроса, позволяла аристократу отвлечься от мыслей о собственной участи, но так было даже лучше. Гарри чувствовал установившуюся между ними хрупкую связь и стремился сберечь ее, как умел. Скосив глаза, он обнаружил у себя на груди очередное подобие мохнатой снежинки. — Если это для отпугивания конкурентов, то на твоем месте я не стал бы беспокоиться, — заметил он как можно спокойнее. Драко как раз поднес пальцы к верхней губе, над которой скапливалась непрерывно бегущая из носа кровь. — Хотя такое их, конечно, ужаснет… — пролепетал Гарри раздумчиво, разглядывая малфоевские художества.  — Ты маг вообще или нет?! — напустился на него Драко, в голосе которого отчетливо проступили истерические нотки. — Агисхьяльм — один из сильнейших волшебных защитных символов. Как ты можешь не знать этого?! Недолго думая герой прижал его к груди. — Ну прости меня, — прошептал он, погладив Малфоя по спутанным волосам, — за то, что я втравил тебя в это, и мы здесь оказались, и за то, что я такой глупый, и единственное копье, которое я знаю — это копье Лонгина, и за то, что не изучал руны… — Поттер, притормози, — аристократ предпринял слабую попытку выбраться из медвежьей хватки. От вида собственной крови его мутило, и тем не менее, он старался держаться молодцом и не показывать герою всей степени своего отчаяния. — Это не прощание, — решительно заявил аристократ, встретившись с преисполненным раскаяния взглядом зеленых глаз. — Ты что, Поттер?! Мы не можем вот так запросто умереть здесь, ты же сам говорил! И мы не умрем. В конце концов, ты же избранный, герой магической Англии, а я — наследник великого рода. Тут на малфоевский лоб набежала морщинка. — Что там было про копье? — Копье Лонгина — это… — …Орудие Страстей Христовых, — подхватил Драко, и в его расфокусированных глазах зажегся маниакальный огонек, — как и Грааль. Ты — гений, Поттер. Теперь все сходится! Что, если рыцари Круглого стола хотели собрать все инструменты мученичества Иисуса? Вот тебе и связь артефакта с Мерлином! — Осталось только увязать сюда скандинавских богов и друидов, — не удержался Гарри от шпильки, но получил неожиданный поцелуй и тотчас присмирел. — Связь есть, — объявил довольный Малфой и, на лету подхватив сорвавшуюся с губы каплю собственной крови, вытер ее о Гарри. — Через римлян. Герой почувствовал, что близок к безобразной истерике. — Римляне притесняли как друидов, пользовавшихся рунической магией, подобно скандинавам, так и христиан. А христиане очень часто пополняли Лики святости за счет посмертной канонизации местных волшебников, насаждали свою трактовку языческих праздников и поверий, выдавали магию целительства за божьи чудеса… — Ты хочешь сказать, что наше копье и копье Лонгина — одно и то же? — уточнил Гарри. — Кано и манназ, помимо предсказания успехов в творчестве, соответствует латинское выражение «ad astra per aspera» — через тернии к звездам. Ансуз и хагалаз — «me mortuo terra misceatur igni»: после нас хоть потоп. Исе и хагалаз — «vox unius, vox nullius»: «один в поле не воин» в латинской интерпретации. «Vincit qui se vincit» — «побеждает тот, кто побеждает себя» — соответствует райдо и наутиз. — Что ты хочешь сказать? — Гарри нахмурился, но Драко явно не разделял его недоверия. — Это дополнительные подсказки! — радостно возвестил аристократ, не забывая испачкать героя новой порцией собственной крови. — Но какое это имеет отношение к христианской традиции? — Ну как же! — Драко явно распирало от собственной прозорливости, и таким он Гарри нравился как никогда, если бы не навязчивая идея поделиться не только догадками, но и кровью. — Латынь — не только язык католической церкви, это еще и контекст. Допустим, выражение «vincit qui se vincit» напрямую обязано своим появлением спартанскому войску, успех которого заключался не только в силе и храбрости отдельных солдат, но в единстве строя. Когда спартанцы шли на врага, они строились в фалангу — смыкали щиты и выставляли вперёд копья. Выход из строя вперёд, навстречу врагу, как и трусость, карался смертью. Потому что подобное чрезмерное геройство разрушало единство строя и могло привести к поражению. В своем Послании к Ефесянам Апостол Павел называет веру щитом и говорит об опасности самовольного смиренномудрия: «Никто да не обольщает вас самовольным смиренномудрием и служением Ангелов, вторгаясь в то, чего не видел, безрассудно надмеваясь плотским своим умом и не держась главы, от которой все тело, составами и связями будучи соединяемо и скрепляемо, растет возрастом Божиим». Хотя нет, это, кажется, уже Послание к Колоссянам. — Да хоть к Коринфянам, — потерял терпение герой. — Нам-то с этого что? Малфой! Эй, Малфой? Хотя Драко терял сознание не впервые с тех пор, как они оказались в ловушке, Гарри прошиб озноб. Частично из-за разницы температур: аристократ без чувств привалился к геройской груди, и теперь горячая малфоевская кровь струилась по гусиной от холода смуглой коже. — Пока не знаю, — еле слышно прошелестел Малфой, когда Поттер инстинктивно его встряхнул, и поудобнее обнял героя за шею. — Дай подумать.