Spirit in the sky

Сквозь снежную завесу одним зимним утром Я наконец обернусь в сторону тропинок, которые ведут к дому. И хотя куда дорога забросит меня дальше, я не знаю, Мы все пришли сюда вместе, но теперь настаёт время прощаться. © Billy Boyd — The Last Goodbye

Звёздный Лорд чувствовал себя потерянным. Рана сбоку кровоточила, отзываясь острой болью на каждый шаг. Нож одного из упырей прошёл насквозь, но, судя по всему, не задел ничего жизненно важного. Тем не менее передвигать ноги становилось всё труднее. В довершение к этому ныло поймавшее заряд бедро и порез выше локтя, где клинок прошёлся по коже. И как бонус: вывих запястья, звон в ушах, а также множественные синяки и ранки на лице и руках. Он весь был в крови — своей и чужой. Разобрать уже было невозможно. Но несмотря на боль всё же спешил. Бежал, хотя мир всё чаще расплывался. Всё, что он слышал — неразборчивые звуки и голос девушки, так чётко произносивший: «Я не хочу умирать». А значит, она где-то там, возможно, в худшем положении, чем он сам и — что важнее — СОВСЕМ ОДНА. Он ведь обещал поймать её, если она будет падать. Обещал быть рядом, когда ей будет это нужно. Столько всего обещал. Он пару раз запнулся, но остановился только когда впереди показалась знакомая фигура. Девушка прижимала руку к глазу, но это была не Андреа. Квилл нервно выдохнул. Связь с Гаморой прервалась ещё в самом начале, и он буквально потерял её на какой-то момент. Он не хотел больше никого терять. Гамора, словно чувствуя взгляд на спине, обернулась, и у Питера похолодело внутри. Половина лица окрасилась красным из-за подсохшей крови, стекавшей по щекам. Это было страшно. Так, как если бы девушка плакала кровавыми слезами. Они смотрели друг на друга пару секунд, потом Квилл преодолел расстояние и прижал Гамору к себе. На какое-то мгновение она не казалась такой уж воинственной и опасной. Просто девушкой: разбитой, усталой и раненой. — Кто это сделал? — Квилл знал, какое оружие оставляет такие следы. Он вообще достаточно знал об оружии, чтобы догадаться. — Сакай. Он мёртв. — Найди врачей. — Питер отпустил Гамору, хотя и держал её плечи, осматривая лицо. — Тебе нужна помощь. Кожа вокруг глаза покрылась волдырями, на скуле проступала кость. Зрачок и радужку уже нельзя было разглядеть: они стали мутными пятном. — Нам всем она нужна. — Не сейчас. — Он качнул головой. Если он потеряет ещё время, кто знает — будет ли она жива? — Сначала найду Андреа. Гамора только кивнула. Питер нехотя выпустил её плечи. С ней всё будет хорошо. По крайней мере, Гамора жива, а значит, какая-то часть его самого спасена. Боль в боку стала сильнее, и Звёздный Лорд прижал руку к месту раны. Ладонь стала влажной. Ещё через десяток шагов Питер нашёл её. Она лежала на спине. Одна нога выгнута как-то неестественно. Волосы растрепались и спутались, падали на лицо. Глаза закрыты. Всё это было мелочью по сравнению с тем, что из живота девушки торчала резная ручка клинка. Она смотрелась так несуразно и странно, словно этот предмет ей совсем не подходил. Милой, трусливой, болтливой Андреа, которая так старалась делать всё правильно. Ему было страшно коснуться ручки, но сделав усилие, он всё-таки вынул нож. Изогнутое лезвие стало сплошь красным, и это была её кровь. Питер видел, как к ним спешат люди с носилками, но их не было здесь ТОГДА. Ему не хотелось думать, что уже поздно. Квилл игнорировал даже то, что дыхание почти не наблюдалось. Он просто сжал её руку, упорно не замечая, что всё очень плохо. Она была одна. И, возможно, в свой последний момент она думала, что она одна. Питер коснулся лица девушки, убирая волосы, и вдруг заметил, что ресницы и щёки были мокрыми от слёз. ВСЁ ЕЩЁ. Один из медиков опустился напротив, Квилл впился взглядом в его лицо. Это был мужчина, немногим младше его самого. Он коснулся сонной артерии, напряжённо шевеля губами, словно просчитывая шансы на жизнь. Нужно было точно знать, есть ли у человека шанс выжить. Раненых и так было много, и занимались только теми, кому ещё можно было помочь. Цинично, но правдиво. Он повернул голову в сторону коллеги, выдохнул и поспешно кивнул. Шанс есть. Когда врачи стали поднимать Андреа, она вдруг вздохнула. Питер тут же впился в край носилок, даже несмотря на назойливые предупреждения медиков и их слова вроде: «Вам самому нужна помощь!». Он только огрызнулся. Ведь они трогали её, а ей может быть больно! Питер убеждал себя, что она не сдастся. Она хотела жить и она будет цепляться за эту жизнь до последнего. Он видел это даже сейчас, когда ей вкололи обычное обезболивающее, чтобы девушка не лишилась сознания из-за болевого шока. Ведь потом, кто знает, смогут ли её снова вытащить из небытия. Такая хрупкая, побледневшая и слабая, она царапалась и вырывалась из рук тех, кто пытался удержать её на этом свете. Ей было больнее, чем во все прошлые разы вместе взятые. А он ничего не мог сделать, кроме как провожать взглядом медиков, уговаривая себя, что с ней ничего не случится, а ему нужно найти остальных. Он не позволит ей вот так просто бросить его, когда она только решилась остаться.

***

Я слышала голоса. Много голосов. Возможно, это были голоса тех людей, что пытались спасти мне жизнь. Но они были нереальными. Какие-то проблески прошлой жизни, что-то светлое, что-то тёмное — это всё, что я видела, и это было куда реальнее, чем люди, что пытались спасти меня. Всё, что я запомнила — резкий приступ боли, даже не знаю в какой момент. Просто тогда я резко вздохнула и ощутила себя так, словно во мне огромная дыра. Отчасти так и было, если не драматизировать. Всё остальное было чёрным. Я просто провалилась куда-то без счёта времени — вот и всё. Сейчас я пытаюсь вспомнить всё в деталях, чтобы потом, когда память начнёт стираться, я могла достать эти обрывки. Могла вспомнить, какого это было — почти умереть. Я хотела приключений. Хотела быть смелой, бойкой, наглой. Больше этого я хотела только быть счастливой. Посмотреть Галактику, спорить с Ракетой, смеяться, делать фото, расчёсывать волосы, визжать от радости, ждать чего-то прекрасного, морщиться от того, что газировка ударила в нос, смотреть фильмы, попробовать новую еду, держать Питера за руку, ещё хоть раз поцеловать его. Боже, какой же он красивый! Но в итоге всё, что я получила — дыру в животе, забвение и боль, которая прекратилась только тогда, когда голоса совсем исчезли и наступила темнота. Когда я очнулась, за окном, судя по всему, был вечер. Тёплый свет заливал палату, и мне хотелось позволить лучам коснуться моего лица. Но кровать стояла изголовьем к окну, и солнца мне не досталось. Свет какого-то персикового оттенка падал на фигуру в кресле. И только когда мои глаза достаточно попривыкли к тому, что я всё ещё на этом свете, я смогла разглядеть в кресле спящего Питера. Даже несмотря на то, что он явно переоделся (теперь на смену привычной мне синей кофте пришла однотонная футболка), умылся и получил необходимую помощь (на лбу красовался пластырь, а из-под смявшейся от сна футболки на боку выглядывала перевязка), он всё равно выглядел… не очень. Маленькие порезы сеткой покрывали лицо. Костяшки на руке, которой он подпирал щёку, были разбиты, хотя кровь и смылась. Запястье на другой руке слегка опухло, возможно, из-за вывиха. Я попыталась сесть поудобнее, но стоило подняться на локтях, как боль пронзила каждую клеточку, расходясь по телу от одного очага — раны на животе. У меня невольно вырвался тихий стон. Кое-как, полусидя, полулёжа, я оперлась на изголовье кровати, приподнимая майку (кстати, я не в курсе, кто меня переодел и как, но они отыскали мой тайник чистых вещей). Тело на талии и чуть выше было обмотано белоснежным бинтом. Я даже не попыталась его сдвинуть. Во-первых, там точно наложены швы. А, во-вторых, я решила, что если увижу их на собственном теле, такие натуральные и настоящие, то мне станет дурно. Ведь за всю жизнь я даже кости ни разу не ломала, не говоря уж о том, чтобы мне накладывали швы. Плечо тоже невыносимо ныло, и на нём тоже была повязка. В общем, я, как приличный бравый войн, вся была перебинтована. Вот только бравой я себя не чувствовала. Я чувствовала себя отвратительно. У меня всё болело, меня тошнило, а голова будто налилась свинцом. Мне не хотелось думать об остальных. Не сейчас. Не важно. Не нужно. Возможно, это звучало эгоистично. Я просто всё ещё не могла уместить это в своей голове — их больше нет. Так просто звучит. Мне хотелось заплакать, но глаза были сухими. Я просто физически не могла плакать, будто мой организм и так решил, что мне не станет легче от истерик. Да и кому это нужно — твои слёзы. Ты не единственный, кто что-то потерял. Я снова перевела взгляд на Питера — он дышал очень тихо, — и задалась вопросом, сколько он здесь уже сидит. Всё время, что я была в отключке? От вечернего света его волосы стали почти совсем рыжими, а я вдруг ощутила такую сильную потребность коснуться их. Да и вообще хоть как-то понять, что он настоящий и, что самое главное, живой. Откуда я вообще могу знать, что я в реальности? Может это всё ещё продолжающиеся галлюцинации от обезболивающих или наркоза? — Питер… — я прочистила горло и позвала чуть увереннее и громче: — Питер. Он шевельнулся. Потом открыл глаза, и я выдохнула. Ну, он точно не восковая кукла. Всё же это выглядело странно. Здесь и сейчас, в маленьком мирке этой палаты всё было тихо и спокойно. Да, здесь всё ещё пахло смертью, как, наверное, и везде сейчас. Но здесь-то была только я, и заспанный и такой милый, домашний что ли, Квилл. — Привет. — Он недоверчиво оглядел своё запястье, а потом сделал вид будто всё в порядке. Наверное, даже если бы я послала его к врачам, он бы навряд ли послушал сейчас. — Привет, — отозвалась я, не отводя от него взгляда. — Мы выиграли? — Типа того. — Он вымученно улыбнулся. — Ну, ладно, на небесах очень тихо, потому что все ходят в тапочках на мягкой подошве. На небесах я не страдаю бессонницей. Амброзией здесь тоже вроде не пахнет, а значит, я жива, да? (Прим. Автора: Первые две строчки — цитата из книги «Бойцовский клуб» Чака Паланика») — Неплохо для начала. — Он поднялся с кресла, разминая спину. Я кивнула. Потом медленно обвела глазами помещение и снова вернулась к Квиллу. — Что с остальными? Он помолчал. — Гамора лишилась глаза. Этот ублюдок… — Питер оборвал речь на полуслове, но мне хватило, чтобы понять, что речь идёт о Сакае. Он всё-таки сумел причинить ей вред. Я прикрыла глаза, снова ощущая потребность в слезах, которых не было, и открыла, только когда Квилл снова продолжил: — Дракс отделался сломанной ключицей и несколькими ранениями. Грут тоже в порядке. Сломал руки, но с его чудодейственной способностью к реабилитации это не беда. — Как это — сломал? — Держал бетонную плиту от потолка, чтобы люди могли выбраться. — Питер пересёк комнату, присаживаясь напротив моей кровати. — Когда башня рухнула. Я протянула к Квиллу руку, касаясь его израненной щеки, ощущая кончиками пальцев каждый порез, каждую царапину. — А ты? С тобой все нормально? — За меня не волнуйся. Я же Звёздный Лорд, — попытался отшутиться Квилл и, словно пытаясь заставить меня забыть о его собственных ранах, зажал мою руку в своей ладони. — Много людей мы потеряли? Я только сейчас почувствовала, что хочу пить. Из-за пересохшего горла голос получался тихим и хриплым. Питер на мои слова только качнул головой. — Я не знаю. Задумавшись, я вдруг вспомнила про тех, кто вообще не был рядом со мной, не имел никакого отношения к Стражам, но тем не менее тоже был на Ксандаре. Сначала я подумала о Дис, но спрашивать о ней Питера было бы бесполезно. — Ночью, перед всем этим, я познакомилась с одним парнем. Я толком ничего о нем не знаю, кроме того, что его звали Оливер. Думаешь, он выжил? — Без понятия. — Квилл только пожал плечами. Его мало сейчас волновала судьба какого-то эфимерного «Оливера», которого он не знал. Вся ответственность за команду, лежащая на нём, смерть Тесея — слишком неожиданная — всё это и так достаточно давило на него, сделав из привычного мне обалдуя и весельчака какого-то серьёзного и молчаливого мужчину. Он был потерян не меньше меня. — Слушай, постарайся не думать об этом и отдохнуть. Я зайду к тебе вечером. Он выпрямился, поцеловал меня в лоб и ушёл, больше ничего не сообщив. Наверное, не стоит трясти с Питера ответы на какие-то вопросы. Нам всем нужно быть немного терпимее. Я осталась в абсолютной тишине и одиночестве. С каких таких достижений мне выделили отдельную палату я не догадалась и, наверное, это было не так хорошо. Будь здесь кто-нибудь ещё, я, быть может, не оставалась бы наедине со своими мыслями. Что, кстати, было страшнее непрекращающейся боли в животе. Потом мне сказали, что клинок не прошёл насквозь и некоторое время вообще оставался в моём теле. Жуть. А ещё сказали, есть риск, что я никогда не смогу иметь детей. Но именно в тот момент мне было всё равно, я просто опустила эту информацию за ненадобностью. Меня больше волновало, что произошло с остальными. Это походило на затянутый и реалистичный фильм, потому что я всё ещё не могла осознать до конца, что всё произошедшее было ПРАВДОЙ. Ракета пожертвовал собой. Тесей умер у меня на глазах. Столько людей отдали свои жизни за Ксандар и информацию. И всё равно мы победили. И всё равно это было несправедливо. Я сползла на кровать и отвернулась лицом к стене. Так, собственно, и прошла большая часть времени. Я лежала одна, изредка навещаемая только Питером. Никого больше ко мне не пускали. Минуты складывались в часы, часы в дни, и всё это тянулось так бесконечно долго. Я была один на один со своими мыслями. Мне хотелось плакать, я даже убеждала себя, что после этого мне станет легче, как и когда-то давно. В детстве всё было предельно просто: стоило прореветь около часа, и я чувствовала себя… обновлённой. Но теперь у меня не было слёз, будто их все иссушили. Я заплакала всего лишь один раз: когда Питер пришёл сообщить, что Харон, взявший на себя обязанности капитана «Арго», отбывает завтра. Дочь Тесея уже знала о случившемся, и ждать с перевозкой тела на их родную планету больше нельзя было. «Арго» предстояло отвезти своего капитана домой в последний раз. С Квиллом был доктор, подтвердивший, что я не смогу попрощаться. Мне было запрещено покидать палату из-за слабости, да и риск, что швы разойдутся всё ещё имел место быть. И я разрыдалась несмотря на их присутствие. Я давала себе слово быть сильной, но в тот момент это ничего не значило. Он был моим другом. Он много сделал для меня. А я даже не могла попрощаться с ним. Не могла сказать хоть что-то. Это убивало, и было гораздо больнее, чем зашитая дыра во мне. Сначала я пыталась считать дни, проведённые в палате, но потом сбилась и откровенно заскучала. Даже не знаю через сколько меня выпустили. Наверное, прошло не меньше трех недель. Страшно представить, что эти недели добавились к тем, что я провела вне Земли. Выходит, сколько я уже здесь? Месяца три? Практически старые добрые летние каникулы. Если всё это можно так назвать, конечно. Я думала, что, когда наконец выйду из палаты, то мне полегчает, но всё, что я ощутила, когда отдала больничную одежду — растерянность. Меня словно вычеркнули из этой жизни на некоторое время, и сейчас, стоя в своей опустевшей палате, я отрешённо оглядывала пространство вокруг. Я коснулась живота кончиками пальцев и тут же отдёрнула руку. Мне всё ещё было неприятно. Под тканью майки едва выступал рубец от шва. Вошла медсестра с ножницами в руках. Отрезала бирку на изголовье моей кровати, которая после этого действия перестала быть моей. Потом отложила ножницы, забрала бельё и ушла. Я приблизилась к зеркалу, приподнимая майку и разглядывая шрам, с которого уже сняли швы. Он не выглядел как грим, и не выглядел как мои ободранные на Иссконе ноги (они, к слову, уже абсолютно зажили). Это было что-то новое. Какая-то часть абсолютно другой девушки. Более серьёзной, более понимающей, более смелой (?), более ВЗРОСЛОЙ. Я потянулась к ножницам. Через пару минут на меня смотрел другой человек. Криво остриженные волосы едва доходили до плеч. Да, умение, аки Мулан, идеально обрезать волосы мечом мне всё-таки не хватает. Но это было границей. Кинув обрезки своей былой жизни в виде светлых локонов в мусорную корзину, я вышла из палаты, точно зная, куда направляюсь.

***

Он стоял там, где была башня. Абсолютно чёрный, сделанный из чего-то наподобие мрамора с белыми прожилками. Золотыми буквами на нём были выбиты десятки и десятки имён. По высоте обелиск был около трёх метров, а у основания стояли свечи и цветы в вазах. Здесь было не положено класть цветы просто так или вообще приносить искусственные. Это означало смерть на смерть. И с этими традициями я тоже познакомилась гораздо позже. А сейчас я просто глядела на чёрную поверхность, даже не зная, кого я пытаюсь найти. Когда-то мне сказали, что я встречу смерть. Где-то в глубине души я боялась всё это время. Я столько раз стояла на краю пропасти, из которой нельзя вернуться. Всё это время я боялась, что его слова окажутся правдой. Что я умру. Но в них был другой смысл. Я протянула руку, касаясь рельефа букв на камне. Столько имён, столько людей. Вот она смерть. Я встретила её здесь. Она в воздухе, которым наполнены мои лёгкие, она у меня под кожей. Она в каждом имени того, кто погиб. Смерть передо мной в тысячах и тысячах букв на памятном камне. Старейшина был прав, и я вижу её так ясно только сейчас. Это МОЁ ПРОРОЧЕСТВО. Моё ПРАВДИВОЕ пророчество. Я уставилась на своё отражение в отполированном гладком камне. Я больше не пыталась понять, ПОЧЕМУ выжила. Я сделала это и Я БУДУ ЖИТЬ. В отражении чёрного обелиска вдруг появилось второе лицо за моей спиной. Я заметила его не сразу, а узнала только когда обернулась. И вздрогнула. Гамора глядела на меня одним уцелевшим глазом, а вторым механическим. Я сглотнула, пытаясь избавиться от навязчивых воспоминаний. — Гамора? Ты... — Какая? Жуткая? Ужасная? Пугающая? Какая? — Вовсе нет. Я не нашла, что могу ей ответить и опустила глаза. — Тебя ищут. Во втором ангаре. И тебе нужно поторопиться, — отозвалась она безэмоционально. Мне просто вдруг стало так плохо. Это вообще ещё долго потом будет отзываться во мне. Но сейчас мы просто стояли друг перед другом и долго молчали, пока, в конце концов, Гамора не проговорила спокойно: — Я похожа на Небулу. Я шагнула вперёд, без отвращения и ужаса смотря в её лицо. Оно по-прежнему было прекрасно. — Нет, Гамора. — Я покачала головой. А голос стал совсем тихим и стальным. — Ты совсем на неё не похожа. Я знала, о чём говорила и ЧТО я имела в виду. Обойдя Гамору, что вдруг стала выглядеть так, словно отчаянно пыталась найти что-то, что упустила, я шагнула на дорожку и направилась к ангару. Внутри всё горело. Кажется, на сегодня у меня намечалось очень много дел.

***

— Т… Тэдди? — Я вытаращилась на осунувшееся лицо моего бывшего жениха, так и не дойдя до него. — Ты… ведь… я не поним… Он прервал меня на полуслове, не давая закончить. Даже не давая вздохнуть, ибо тут же набросился на меня, осыпая гневными тирадами и пытаясь выхватить каждую черту в моём «обновлённом» виде. А я тупо моргала, понимая, что он реален. Но после всего этого моя прежняя жизнь и родные уже начинали казаться мне чем-то мифическим. Таким же, как и путешествия через Галактику несколько месяцев назад. — Думаешь, ты чувствуешь себя растерянной?! — Голос Тэдди звучал на верхней ноте, и у меня просто не хватало смелости его прерывать. А я то думала, нет того, что я теперь не смогу вынести. — Какого чёрта ты сделала, Андреа?! Господи, что с твоими волосами? А это откуда? — Это всё долгая история, — сиплым голосом, как у пропитого алкоголика, отозвалась я. Мне резко захотелось присесть. Он держал мои ладони в своих руках, разворачиваясь к кораблю. Я уже и забыла, какая у него мягкая кожа. — Времени у нас очень много. Давай уже уберёмся отсюда. — Тедди уже собирался потащить меня на «Либерти», попутно приговаривая мученическим тоном: — Боже мой, твои родители меня убьют… Я вздохнула глубоко-глубоко и выпалила на одном дыхании: — Я с тобой не поеду. Он тут же обернулся, и мне стало совсем тошно. Какой же я ужасный человек! — Что? Ты с ума что ли сходишь? — Он уставился на меня, как на последнюю идиотку на свете. — Нет. — Я аккуратно высвободила руки из его ладоней. — Послушай, я знаю, это эгоистично, глупо и… — Так вот и не глупи! — Дай мне закончить. Я больше не та девушка, что ты знал. Не та, которой ты делал предложение. Навряд ли за то, что я сделала, вы когда-нибудь простите меня, но это МОЁ РЕШЕНИЕ. Я остаюсь потому, что тут моё место. Я выберу то, что должна — себя. — Да ты хоть слышишь себя, Андреа? Как ты можешь остаться здесь одна? Я выдохнула, собираясь с мыслями, и вынула из кармана джинсов покореженный золотой кружок с камнем и протянула его Тэдди. А потом спокойно и чётко выговорила: — Я не одна. Тэдди вздрогнул и отступил. На его лице за какие-то секунды промелькнули сначала шок, а потом что-то такое не ощущаемое, спрятанное за каменным выражением и выдающее боль и трещину внутри человека. — Мне жаль, — только и проговорила я тихо. И это было отвратительно. Возможно, я и сама буду корить себя за это. В тот момент, я отчётливо поняла, зачем люди придумали это унылое «мне жаль». Потому что это всё, что ты можешь сказать. На меня вдруг навалилась такая вина и сожаление, с которыми я не могла бороться и которые правда съедали меня изнутри. Не забывайте, я прощалась не только с Тэдди, но и с родителями в какой-то мере. И всё, что я могла сказать — это «мне жаль». — Я не буду оригинальным, если скажу, что это очень больно? — Он дышал через раз, какими-то глотками, глядя на меня то ли злым, то ли потерянным взглядом. Я покачала головой в ответ. — Ладно, тогда я не скажу. Неужели тебе нужно всё это, чтобы вот так признать, что мы вообще не могли быть вместе?! Мы же собирались ПОЖЕНИТЬСЯ! — Да я дерьмовый человек, но я не лгунья. Я любила тебя, Тэдди, вот только это была та Андреа. А я… — Не надо втирать мне про другую тебя, — резко прервал он. Потом выдохнул и продолжил уже спокойнее: — Он хотя бы хорош? Мне всего лишь нужно знать, могу ли я доверить тебя ему. — Если бы не он — ты бы потерял меня раньше. Я могу познакомить вас… — осторожно предложила я, но Тэдди тут же отступил на пол шага назад. — Нет. Не стоит. И потом, у меня мало времени. Мне ещё нужно объяснить как-то это твоим родителям. Я вдруг вспомнила важную вещь и, вынув маленький самодельный конверт, протянула его Тэдди. — Передай это моему отцу. Он поймёт. Он кивнул и, даже не разглядывая конверт, сунул его в карман. Это было то, что я написала в ночь перед битвой. Я не знала тогда, останусь ли жива, и это было что-то вроде исповеди. Всё, что я могла (и должна была) сказать и всего одно «Прости меня». Я постаралась, чтобы слова хоть на треть получили ту любовь, которую я могла никогда больше не передать сама. Я открыла ладонь, где всё ещё сжимала кольцо, но Тэдди только качнул головой: «Оставь себе». На секунды повисла тишина, в которой никто из нас не решался поднять глаз. В конце концов, Тэдди коснулся моей руки, так, словно в мгновение мы стали чужими людьми: несмело и осторожно. — Пообещай мне, что бы ни случилось, ты останешься собой и больше никогда не будешь сожалеть. Мне хотелось закричать, что я вовсе не сожалею о годах, проведённых на Земле. Не сожалею о том, что была его невестой. Не сожалею о нашей встрече и вообще ни о чём, ведь это ТОЖЕ ЧАСТЬ МЕНЯ. Чертовски важная часть. Но вместо этого я просто приблизилась и обняла человека, что вообще-то должен был стать моим мужем. «Судьба любит шутить, никогда не знаешь, какое чувство юмора будет у твоей». Мне захотелось заплакать, и впервые за долгое время в глазах защипало. Но раньше, чем наступила истерика, Тэдди отстранился. — Будь счастлива Андреа Грейс Берг. — И ты тоже. Потом дверь закрылась за его спиной, а я заметила в кабине пилота Луи, который мягко улыбнулся и понимающе кивнул. Я помахала на прощание. Когда «Либерти» окончательно исчез за всё такими же кучевыми облаками, я ещё долго стояла там в одиночестве и оплакивала жизнь, под которой была подведена черта. Когда-то такую черту я подвела после смерти того, кто так самозабвенно верил в меня. Но в конце-то концов мне было чего ждать и к чему готовиться. Направляясь к выходу из ангара, я вдруг отчётливо поняла, что Старейшина был прав во всём. «Особенно, когда потеряет всех близких и встретит смерть», — вот, что он сказал тогда. Я видела смерть так, как никогда до этого. И сейчас я собственноручно исполнила второе пророчество. Я осталась здесь, даже зная, что ради этого мне придётся попрощаться с родными. Чёртовы метафоры. Кстати, Грейс — так звали мою бабушку.

***

— Куда мы направляемся? — поинтересовалась я, пытаясь не запнуться по дороге. — Я ведь сказал, это секрет, — послышался голос Квилла позади. Его ладони закрывали мне глаза, не давая даже возможности на спасение в случае возникшей перед лицом двери, в которую я (ну конечно) врежусь, даже если сама дверь попытается этого избежать. — Да я не об этом. Я имею в виду вообще. Ты обещал мне дожди из стекла, помнишь? — Можем заскочить на Забвение. — Отлично! Я проведаю Дис, — отозвалась я и тут же зашипела, ибо стукнулась ногой обо что-то тяжелое. Она, как оказалась, покинула Ксандар неделю назад. В том, что Дис отправится к брату, я не сомневалась. Я странно привязалась к этой девчонке. — Осторожно, балка, — предупредил Питер. Я нагнулась, и кольцо, висевшее на шее на цепочке, легко качнулось. — Ну вот, а тут у нас... Вы бы его слышали. Говорил, как ребёнок презентующий родителям поделку из пластилина и картошки. Свет ударил по глазам, стоило Питеру только убрать руки. Я зажмурилась крепче и только попривыкнув, открыла глаза. А вслед за ними и рот. — Первый класс! — торжественно закончил Звёздный Лорд. — Пришлось потрудиться, чтобы вычистить помещение, и тут всё ещё остался запах бензина, но к этому можно привыкнуть. Ну как? Это была каюта. Не слишком просторная, но в целом просто восхитительная. Стены даже умудрились обить деревом. А ещё здесь были иллюминаторы и лампы с тёплым светом. В общем это выглядело, как что-то наподобие охотничьего домика. Здесь был маленький комод, зеркало и даже ковёр. Мамочки родные, я сейчас растекусь лужей по полу... А самое главное, что это была НАША каюта. Начало этого путешествия мне нравится уже гораздо больше. — Ну, могло бы быть и лучше. Я нарочно скуксилась, тайком поглядывая, как Питер следит за моей реакцией, а потом и вовсе приходит в смятение. Я не удержалась, рассмеявшись и пихнув его локтем в бок. — Да я шучу. Это превосходно! — Я с довольным лицом плюхнулась на кровать, которая занимала почти всю каюту и опробовала её на мягкость. — Что ж, стало быть, теперь мы будем жить в одной каюте? Это неплохо... Но предупреждаю: начнёшь храпеть — я тебя спихну. — Да ну? — Питер нахально уставился на меня с вызовом. — А сил хватит? — Хватит. — Лыба у меня, конечно, растянулась на половину лица, и я даже выпрямилась, поднимаясь с кровати. — Это мы ещё проверим. И Квилл сделал какой-то очень подозрительный шаг вперёд. Я попыталась сохранить спокойное выражение лица, но этот обалдуй несчастный вдруг накинулся на меня с щекоткой. И тут я просто хрюкнула. СЕРЬЁЗНО, РЕБЯТ, Я ХРЮКНУЛА. О боги, за что мне это?! Меньше, чем долю секунды, мы глупо пялились друг на друга, а потом расхохотались так громко, что нас, наверное, было слышно на базе Новы, и оба рухнули на кровать. Когда мой смех, больше похожий на приступ эпилепсии, и смех Квилла наконец утих, мы просто еле дышали. Я глядела на лицо Питера, что было прямо передо мной. Он держался на локтях, а я мысленно поблагодарила небеса за то, что на «Милано» никого нет и никто не зайдёт сюда, чтобы откровенно поржать. Да что уж там, я и сама усмехнулась миссионерской позе, в которой я почему-то думала только о том, насколько сейчас красная и нелепая. Не знаю, что на меня нашло в тот момент, но я вдруг на полном серьёзе выдала: — Я люблю тебя. Как от моего дома до самого конца Вселенной. Питер ничего не ответил, только приблизился и поцеловал меня прямо в кончик носа. А потом вдруг произнёс: — Кстати, насчёт испытаний для новичков... Вспомнил же! — О пресвятые единорожки, только не это!