Жизнь

      Искреннюю, глубокую любовь выразить нелегко. Голос ее тих. Она скромна и застенчива, скрывается от наших взоров, и готова ждать, бесконечно ждать. Так зреет плод. Годы летят быстро, жизнь склоняется к закату, а она все еще созревает в тени. Такова истинная любовь. Чарльз Диккенс. «Дэвид Копперфильд».

      Память услужливо отступила в тень, поэтому последние несколько минут до момента возвращения в комнату Розы я не помнил, но раз я здесь, с ней, значит я позволил этой девочке вернуть себя в эту…квартиру. Я позволял кареглазке очень многое, но сейчас я корил себя, что не сопротивлялся ребёнку. Я всё ещё был невменяем, только теперь моё состояние было схожим с состоянием больного, накаченного запрещёнными препаратами, я так сильно устал…       — Зачем ты меня остановила? — с полной эмоциональной атрофией, я задал вопрос этой девочке, которая так легко отнеслась к тому, что меня медленно убивало. — Зачем?       — Это не он, — снова повторила она то, что говорила на лестнице так же тихо, так же не решаясь посмотреть мне в глаза. Пусть и бесчувственно, но смысл сказанного постепенно достучался до моего сознания, гнев от этого не уменьшился, мне хотелось рычать от своего бессилия и я уверен, что превратил бы этот бордель в благородные руины, если бы в минуту бушующей во мне злобы на весь мир на меня не смотрели два огромных зеркала — глаза моей Розы.       — А кто тогда? — на одном дыхании, чтобы не сорваться продолжил я мучающий нас обоих разговор.       — Никто, — совсем просто ответила малышка. — Это природа, — карие глаза опустились в пол и я потерял свой остов, подлетел к девочке и рухнув на колени, больно, я знаю, что больно, схватил её за плечи.       — Что? О чём ты говоришь? — я сжимал её маленькие плечи всё сильнее, а она даже не морщилась от боли, которую я неосознанно ей причинял.       — Игорь, у меня просто пошла кровь, это… месячные. — Она совсем низко опустила свою головку, чтобы я не заметил какой пунцовой она стала. Почему-то её объяснение — короткое и простое сотворило со мной множество противоречивых вещей одновременно. Волна облегчения была очень скорой и затопляющей, очевидность её ответа поражала, ведь никто не осмелиться тронуть Розу, пока я рядом, даже это ничтожество — её отец. Мне хотелось расхохотаться собственной глупости и вместе с тем радоваться, что с кареглазкой не случилось ничего из того ужасного, что я успел пережить вместо неё за последние полчаса. Отпуская плечи малышки, которые я так бессовестно терзал, я обнял хрупкое тельце Розы:       — Глупая, почему же ты не сказала мне всё с самого начала, я так боялся, так мучился. — Роза в ответ обвила мою шею руками, уткнувшись в моё плечо.       — Мне было неловко, — тихо призналась она. — И я бы всё равно тебе ничего не сказала, если бы ты не нашёл простынь и так не разнервничался.       — Разнервничался? — я отстранил девочку и усмехнулся ей в лицо. — Я испугался, что… я подумал, что этот ублюдок… я хотел убить его за то, что… — слова застревали в горле, не хотелось даже думать о том, что мне пришло в голову, когда я увидел пятно крови на постельном белье Розы, тем более я не мог говорить этого — ей. Я отвернулся, пряча, так не вовремя проснувшиеся свои парализованные эмоции на лице, но от этого маленького человечка, такого важного человечка в моей жизни не укрывалось ничего, из того, что со мной происходило.       — Всё хорошо, Игорь, я не сержусь, — с улыбкой заявила кареглазка, хитро мне улыбаясь, «не сердится она». До меня вдруг стала доходить обратная сторона этой ситуации и я осмелился задать Розе такой деликатный вопрос, не раздумывая:       — Тебе что-нибудь нужно? — она отошла от меня и села на кровать, продолжая молчать. — Где-нибудь болит? — всерьёз обеспокоился я. — Роза только покачала головой, конечно я понимал, что ей неловко обсуждать это со мной, да и неправильно это, но я обязан был позаботиться о ней, если никому другому не было до этого дела. Я всё понимал…       — Девочка моя, — осторожно начал я, снова оказываясь рядом с ней и снова обнимая малышку. Роза была очень храброй, она хотела казаться храброй, она не плакала, я знал это, просто плечо, скрывшее от меня её детское личико, запотело и смочило ворот рубашки невинными каплями. — Побудь тут, ладно? — попросил, всё ещё не отстраняя девочку. Она безмолвно закивала мне в шею и через секунду отодвинулась сама. — Я скоро, — бросил ей на прощание, стремительно покидая квартиру и пытаясь как можно веселее улыбнуться Розе.       На лестнице столкнулся с любопытствующей старушкой из квартиры напротив, вероятно мой ор минутами ранее привлёк её к разыгрывающемуся представлению, ведь именно представлением была для них чужая жизнь и трагедия. Мне удалось воздержаться от нелестных высказываний в её адрес, хотя уже много лет моя репутация «хорошего мальчика» в этом городе выросла в отрицательный плюс. Обходя «добрую» соседку и перепрыгивая через ступеньки, легкой походкой вышел во двор, на подсознательном уровне делая глубокий вдох облегчения испорченного химией воздуха, игнорируя приставленный к стене дома мотоцикл зашагал в направлении ближайшей аптеки.       Учреждение медицинского типа совершенно не привлекавшее внимание своей типичной постройкой было для меня сейчас единственно необходимым местом. Я не раздумывая зашёл внутрь, с момента покидания Розы отгоняя все мысли о ней, скачкообразный взрыв моего мозга не мог привести ни к чему хорошему, поэтому единственно правильным решением я посчитал, не думать о кареглазке хотя бы какое-то время — вряд ли это было возможным.       Полноватая женщина за прилавком, с подвешенными на тонкой цепочке очками, прикрывавшими её чрезмерно-ехидные глаза, одарила меня недоброжелательным взглядом, когда я пренебрегая очередью, облокотился на подставку для выдачи лекарств и заговорил с аптекаршей:       — Дайте мне пожалуйста пачку женских прокладок и… хорошее обезболивающее. — Меня нисколько не смущало то, что я озвучил, значит никого другого это тоже не должно было смущать, тем не менее в очереди пошли шепотки, люди в наше время очень любят разговаривать, а особенно смелые и хихикать. Несмотря на мою некультурность связанную с нарушением цепочки покупателей, никто не осмелился высказать мне за это и аптекарша молча просунула в небольшое окно мою покупку, я бросил цельную банкноту без сдачи за нарушение порядка и направился к выходу. Уже почти преодолев это небольшое расстояние, не сдержался и развернувшись подошёл вплотную к пареньку так беззаботно веселящемуся над чем-то, что касалось меня — нехорошо…       — Ну как? Тебе всё ещё хорошо? — кривая усмешка на моём лице здорово перепугала парня, ещё бы глаза с годами не поменяли своего невообразимого белесого оттенка, к тому же шрам — прямая линия, рассекающая обе моих губы с правой стороны, внушала моему юному облику устрашающий вид матёрого рецидивиста. Парень невольно отступил назад, бессмысленно было тратить время на дальнейшее запугивание, зачем? Теперь уже и моё настроение было замечательным.       Дойти назад этой же дорогой до квартиры оказалось совсем иным действием, эмоции кардинально изменились, полностью рассеивая картины пронизанные болью и страхом перед моим мысленным взором. Я был спокоен и безопасен.       — Иго, ты где застрял? — послышался знакомый голос из автомобиля, вдруг поравнявшегося со мной, из опущенного стекла чёрных Жигулей наружу была высунута голова моего друга.       — Кир, отстань, возвращайтесь в школу, у меня выходной, — не останавливаясь бросил я, продолжая свою пешую прогулку домой.       — С чего это? — не унимался парень, высовываясь из окна в полтуловища.       — Как вы меня нашли? — проигнорировал я друга.       — А мы и не искали. — Я остановился и подошёл к раритетному автомобилю, обходя его со стороны водителя.       — Век, — позвал друга, хлопая по крыше, звук вышел приглушённым, действительно, как у консервной банки, в окне показалась голова второго брата. Прозвище «Век», Виктор получил от меня — за длительные раздумья над моими вопросами без получения словесных ответов, в отличие от Кира, который пожелал так именоваться, памятуя великого царя персов Кира. — Забери его и валите отсюда, а то он портит моё настроение. — Парень даже не кивнул в подтверждение, но машину завёл, увозя брата подальше от меня — в опекунах я не нуждался.       — Иго, нужно ведь поговорить, — пытался прокричать мне вываливающийся из окна машины парень, я лишь усмехнулся, действительно нужно было поговорить, слишком уполномоченным стал считать себя мой друг в моих делах. Роза успела запереть свою комнату, поэтому я ждал у двери, пока она мне откроет. Наконец замок щёлкнул, и Роза открыла дверь, лицо её было ещё более сконфуженным, чем когда я покидал эти стены, она избегала смотреть мне в глаза, и мне стало невыносимо грустно за эту беззащитную девочку.       — Я вернулся, — преувеличенно весело сказал я, проходя в комнату. Роза закрыла дверь на щеколду, но не сдвинулась с места, так и оставаясь спиной ко мне. — Эй, малыш, ты чего? — я отложил свою покупку на кровать и вернулся к кареглазке, устраиваясь на цыпочки и осторожно разворачивая ребёнка к себе.       — Я, правда, не хотела тебе говорить, — пролепетала она, на этот раз, поднимая на меня свои заплаканные глаза, слёзы в которых, теперь не пыталась скрыть. Я порывисто обнял малышку, растерявшись и не зная как её успокоить, это было по-настоящему сложно, я был готов оберегать её от всех печалей мира, но не мог спасти от грусти, поселившийся в её маленьком сердечке задолго до моего появления в её жизни. Я так привык видеть её смелой, своей внутренней силой вдохновляющей и восхищающей меня, что проявленная при мне крохотная слабость мгновенно напомнила мне, что передо мной одиннадцатилетняя девочка-подросток, нуждающаяся в материнской заботе и ласке, но никак не во мне, пусть и любящего её, семнадцатилетнего соседского парня…

***

      — Мам, я дома! — прокричал я в прихожей, разуваясь. Мать вышла ко мне навстречу уже через минуту, явно обеспокоенная моим ранним возвращением из школы. Руки её были испачканы мукой, и она постаралась обтереть их о свой фартук, аккуратно повязанный на талии.       — Сынок, ты что-то сегодня рано, что … — «случилось», не договорила она, обнаружив, что я пришёл с гостьей.       — Здравствуйте Лилия Владимировна, — послышалось неуверенное приветствие кареглазки позади меня. Мать не ответила. Роза смущаясь, вжималась в стену коридора, она не часто приходила ко мне домой, только в исключительных случаях, когда не могла дозвониться, до сих пор это было самовытекающим обстоятельством, но так было до сегодняшнего дня.       — Мама, Роза сегодня останется у нас, хорошо, — конечно же, я не спрашивал разрешения, но мать всё равно возразила.       — Но Игорь, как же… — стыдно, но я снова не дал матери договорить.       — Мама, Роза остаётся у нас, — последнее, что услышала она перед тем, как я скрылся за дверью своей комнаты, увлекая за собой смущённую девочку.