Жизнь

            Как-то вот получается, что слабых больше жалеешь, но меньше любишь. Жалость от доброты идет, а любовь… ну, как бы это сказать… так положено человеку. Любовь первее жалости. Жалеть, конечно, надо, но больше хочется любить. Вот мне в тебе нравится то, что тебя жалеть не надо. Алексей Иванов. «Общага на крови».

      Иногда наше взросление происходит стремительнее, чем мы успеваем осознать, так случилось и со мной, слишком быстро я стал взрослым, настолько, что сожаления о безнадёжно утраченном детстве остались в каком-то третьем измерении, так меня и не настигнув. Весь этот путь был пройден вместе с девочкой из соседнего подъезда, часто хныкающей, мило не выговаривающей большую часть алфавита, но безмерно отважной и, несомненно, повзрослевшей гораздо раньше меня — кареглазкой.       В моих детских воспоминаниях неотъемлемую часть занимает именно этот ребёнок с трёхлетнего возраста гордо носящий свои умилительные хвостики. В первый класс отводил её я, крепко держа за худую ручку, храбро вышагивающую мелкими шагами дорогу до школы, белые банты, неумело повязанные мной — тринадцатилетним мальчишкой, с радостью, принявшим на себя обязанности старшего брата, съехали в сторону, что ничуть не омрачило восторженное настроение малышки. Сейчас эти воспоминания по-прежнему свежи, затянутые дымкой прошедшего времени. Не вернуть, но и ни к чему сожалеть.       Многое осталось прежним, болезненным, но неизменным — Роза всё так же живёт в доме напротив, с теми же людьми, по ошибке называющих себя её родителями, с их старыми привычками, … алкоголем, … пороками, … затхлостью, … бездушием, … грязью.       И в то же время многое изменилось… изменилось во мне, я — изменился. Мне семнадцать, я в выпускном классе, многое вытекает из этой простой фразы, я — давно уже не беспомощный ребёнок, а значит, Роза тоже не беспомощна.

***

      — Тварь, отошёл от двери, — спокойно, но пропитывая каждое слово неприкрытой угрозой, облокачиваясь о косяк двери, предупреждаю «Витька». Чрезмерно храбрый сегодня, отец Розы, не спешит внимать здравому смыслу и не отходит от двери, которую его дочь безуспешно пытается закрыть. Всякому терпению приходит логический конец, особенно если его испытывают на протяжении восьми лет, реакция была более чем естественной, я привычным образом схватил Виталика за отворот засаленной рубахи и отшвырнул к противоположной стене, раздался характерный звук удара. — Сволочь, ты что с первого раза не понимаешь? — вышел из себя и повысил голос до рычащего крика, руки контролировать было ещё сложнее, пальцы крепко сжимали теперь уже горло неудавшегося отца Розы.       — Игорё-ша… — пытался прохрипеть он, своими грязными лапами пытаясь сдвинуть мои пальцы. — От-пусти, ну, не хо-тел… я, ни-чё не сделал, клянусь, — я и так знал, что этот нечеловек не сделал девочке ничего, не смог бы. Медленно разжал пальцы и отпустил «папу» из квартиры.       Дверь была открыта, Роза оставила свои безуспешные попытки запереть её, как только я вошёл — со мной ей нечего было бояться. Комната кареглазки кардинально отличалась от всей обстановки пропащей квартиры, здесь были поклеены весёлые обои с синими мишками, дверь с внутренней стороны была покрашена в кремовый цвет и закрывалась на щеколду и внутренний замок, так, на всякий случай. Одиннадцатилетняя, уже совсем большая, кареглазка сидела на кровати, подгибая ноги под себя и обняв здоровенного белого медведя, подаренного мной на прошлый её день рождения.       — Эй, что случилось? — в присутствии малышки я вёл себя необычайно смирно, иногда даже улыбался, что не наблюдалось за мной последние восемь лет. Я присел рядом, потянув за ухо Умку или как называет его кареглазка — Миху, дурацкое имя, но ради неё можно и потерпеть.       — Всё нормально, — как всегда просто и не отвлекаясь на ситуацию минутой ранее, Роза хотела успокоить меня. Эта её безумная черта неуместной храбрости тянется длинным шлейфом ещё с малолетнего детства. Я усмехнулся, соглашаюсь с ней, потому что бесполезно пререкаться с заведомо проигрышным исходом спора.       — Ну тогда поднимайся, чего расселась, школу никто не отменял, — я встал первым, показывая пример прилежного ученика.       — Угу, — невнятно ответила эта проныра.       — Ну ладно, — хитро сощурил глаза и уже протянул руки к ребёнку с очевидным намерением стащить хитрюгу с кровати привычным способом — поднимая на плечо и закружив по комнате, но в этот раз Роза активно начинает протестовать ещё до того, как я касаюсь её.       — Не надо! — неожиданно вопит она. Я настораживаюсь, ладони сами собой холодеют, ноги прирастают к полу — что-то случилось.       — Я сама, — неуверенно бубнит малышка, медленно сползая с кровати, при этом не выпуская игрушки из рук. Я не задумываясь, начинаю бегать глазами по комнате, несколько раз останавливаясь на одних и тех же предметах, всё на месте, как обычно, ничего сверхъестественного. Пока взгляд не натыкается на белый край простыни, по ошибке выглядывающий из шкафа, не раздумывая, подлетаю к нему и выдёргиваю постельное бельё бессознательным движением с громким грохотом захлопывая дверцу.       Один взгляд на испачканную ткань и меня сшибает с ног знакомое, но позабытое чувство бессилия, вина накрывает с головой и я едва успеваю сесть на кровать, перед тем как рухнуть на пол. Голос кареглазки не пробивается через неприступную стену из затопляющих меня чувств, отчаянье с бешеной скоростью перерастает в неконтролируемый гнев, мысли покидают услужливый мозг и я стремглав бросаюсь вон из комнаты, так и не разжимая сцеплённых пальцев, до скрежета комкая простынь с ярко-алым пятном крови…       — Убью! Убью, ТВАРЬ! Убью, СУКА! — это не голос, не мой голос, первобытный животный рык, но не голос, я даже не замечаю, что ору до хрипоты, пытаясь заглушить голос своей слабости. Лестница, ступени — мешающие, не нужные, ноги бредут сами, в голове всё крошится, заново собираясь в идеальную мозаику, для того чтобы вновь рассыпаться и еще раз собраться и снова, и снова — бесконечно цикличный круг, направленный на сведение меня с ума.       Неожиданно, так, что не успеваю среагировать, маленькие, по-прежнему детские руки обхватывают меня сзади — Роза догнала меня на лестнице и теперь обнимает меня за талию, пытаясь успокоить.       — Это не он, — она безусловно знает, кого я хочу наказать, …мы оба знаем. — Это не он, — повторяет она, прижимаясь щекой к моей напряжённой спине. Я оборачиваюсь — у меня нет другого выхода, я должен её выслушать. Я не знаю, что она видит в моих глазах — злобу, жажду мести, …страх, — но она продолжает буравить меня своими большими карими глазками, полная решимости вразумить меня. — Пойдём в дом, — говорит тихо, чтобы не спугнуть — меня. Молчит и только смотрит — ждёт. Минуты уносятся прочь, долгие минуты моего бездействия, но нужно её выслушать, я знаю, что это важно, важно для неё, … для меня. Она наблюдает за мной, видит, что я не намерен отступать, не в этот раз, она неожиданно отпускает мою руку, которую так невинно придерживала своей ладошкой, и я слышу мольбу в её голосе:       — Пожалуйста…