Вне зоны доступа

Сакура лежала на кровати, отсутствующим взглядом смотря в стенку. Окна, через которые обычно лился тусклый свет, были занавешены темно-зелеными шторами, и из-за этого в комнате стояла полутьма, но девушку это не смущало. Тем более, за эти три недели она привязалась к этой обстановке. Уже три недели она не ходила в школу, в которую когда-то бежала с таким удовольствием. Первые две недели Сакура не посещала учебное заведение по причине того, что на улице под дождем подхватила тяжелую простуду и не могла даже просто встать с постели. Сначала у нее заболела голова, потом горло, а затем и вовсе поднялась высокая температура. Перепуганные родители вызвали скорую, приехавшие врачи даже предлагали положить девушку в больницу. Но многочисленное внимание людей в белых халатах было последним, что хотела видеть Сакура подле себя, потому девушка отказалась. Однако в то время она была даже рада тому, что болезнь подкосила ее именно сейчас. Можно было спокойно лежать постели, вместо того, чтоб видеть лица Саске и Хинаты, несомненно, счастливые и искренние. Так всегда на первых неделях после того, как находишь истинную пару. Сакура могла почувствовать их чувства каждой клеточкой своего тела, хотя говорят, что «пока сам не почувствуешь, никогда не поймешь». Ошибаются. Саске не мог никогда и ни на кого посмотреть с такой нежностью. Его чувства к Хинате точно нечто большее, чем простая влюбленность, чем просто влечение из-за запаха. Хотя… Сакура, как альфа, не могла сказать, что запах Хьюги привлекал ее или хотя-бы немного нравился. Но все парни и девушки – альфы, с упоением любовались брюнеткой и «с наслаждением вдыхали ее сладкий аромат». По идее, Сакура должна испытывать к Хинате что-то аналогичное, но не испытывала. От осознания этого становилось страшно. Харуно не нравился приторный, сладкий и податливый запах омег. Слишком доступный, слишком простой. Девушке нужно было не это. Другим делом был запах альф: яркий, выраженный, властный и с горчинкой. Вот он нравился Сакуре, она украдкой вдыхала его, пытаясь, чтобы этого никто не заметил. Сакуре нравились альфы. А это означало только одно. «Я не правильная» При этой мысли Харуно лихорадочно сжимала руками край одеяла, еще раз укутываясь в него. Сакуре казалось, что судьба просто перепутала карты, подложив ей свинью. Она должна была стать омегой. Добродушной, но немного вспыльчивой омегой, которой бы, как и всем нравились красивые мальчики-альфы. Она бы, как и все омеги, сидела бы с ними дружной компашкой в кафе, обсуждала бы различные проблемы и смеялась, в перерывах думая о Саске-куне. Конечно бы, все равно было бы больно, но тут утешала бы мысль, что это нормально. Ох, а какое значение придавалось стереотипам! Омеги должны быть милыми и скромными, заниматься детьми, или работать в детском саду. И раздвигать перед каждым первым встречным ноги во время течки, которая бывает у них два раза в год. Это время, когда запах омег становился очень ярким и особенно привлекательным, а у самих омег и всех окружающих их альф появлялось непреодолимое сексуальное влечение, которое и те, и другие, в силу появившейся невменяемости, стремились удовлетворить. Самые здравомыслящие омеги обычно отсиживались дома, чтобы не попасться под чью-нибудь горячую руку, другие же предпочитали давиться таблетками, после которых родить ребенка было почти невозможно, а кстати, забеременеть парни омеги могли только во время течки. Другое, совершенно другое значение выдавалось альфам. Они должны быть сильными, гордыми и независимыми. Они занимали самые высокие посты в правительстве, среди них были замечательные политики. Они работали врачами, славились лучшими хирургами. Им было позволено желание «трахнуть» любую течную омегу, и это считалось нормальным, хотя и выводило многих из себя. Они должны были быть опорой в семье, обеспечивать свою омегу, семью, и пылать безумной любовью к детям. А беты вообще считались «не рыбой, не мясом». Скучными, блеклыми, и совершенно не интересными. Им доставалась самая нудная, бумажная, офисная работа. Они по большей своей части не вступали в отношения с чувствующими, спали только с себе подобными. Всюду к бетам относились пренебрежительно, как мусору, ошибке природы. Осознание всего этого пришло к Сакуре на третьей неделе болезни. Стало возможно мыслить более-менее ясно, голова стала соображать, а лихорадка отступила. Врач разрешила полежать розоволосой дома недельку, вторую, сказав ее родителям, что у девушки «депрессия из-за определения». Частое явление у подростков, от этого никуда не денешься. Трудно бывает распрощаться с прежней жизнью, и переступить через черту во взрослый мир, кишащий настоящей жестокостью. Мать Сакуры, Мебуки, омега с темно-зелеными глазами и русыми волосами, с ума сходила от беспокойства. В отличие от дочери, она ясно представляла, что Сакура будет альфой. Буйный характер, настойчивость, чрезмерное упрямство были явными плюсами в копилку «альфа». Мебуки надеялась, что дочка тоже это понимает, и откажется от любви к своему Саске, о котором Сакура поначалу рассказывала взахлеб и с диким восторгом. Но этого не произошло, и Сакуре это разбило сердце. Мебуки робко постучалась комнату дочери и вошла. Сакура все так же лежала на кровати, укрывшись одеялом и сверля пустым взглядом стену. Длинные розовые волосы спутались и приобрели весьма неопрятный вид, а обычно яркие изумрудные глаза потускнели, и казалось, потеряли всякий интерес к жизни. «Моя девочка…» Сердце Мебуки невольно сжалось. Она подошла к кровати дочки и присела на самый край. В одной руке она держала тарелку риса и вилку, а в другой погладила Сакуру по голове. Девушка оторвалась от разглядывания стенки и украдкой посмотрела на мать. Харуно – старшая вздохнула спокойнее и сказала, как можно ласковее: – Сакура, доченька, может, ты покушаешь? А то ты уже второй день не ешь, скоро совсем тростинкой станешь Аппетита у девушки не было никакого. Она хотела было уже отказаться от угощения мамы, но умоляющие глаза Мебуки и ласковый тон возымели свой эффект. Сакуре стало неприятно от мысли, что она может так расстроить маму, которая для нее старалась. Девушка приподнялась и взяла из рук Харуно-старшей еду. Молча съев рис, который оказался довольно вкусным, она облизнула губы и с благодарностью посмотрела на мать: – Спасибо, мамуль. Было очень вкусно. Мебуки посмотрела на дочку и горько вздохнула. – Это ты из-за Саске своего так убиваешься, верно? Сакура низко опустила голову и отрешенно, в пустоту сказала: – Он нашел свою истинную пару. Они целовались у меня на глазах. Мебуки была просто поражена. А она-то думала, что дело обстоит гораздо проще… – Сакура, – она наклонилась к дочери и накрутила на палец прядь ее волос, – Я даже не знаю, чем тебя утешить… Но скажу одно… Попытайся его забыть. Научись жить заново, обрежь волосы, сделай татуировку, что угодно. Только так тебе станет легче. Хочешь, я переведу тебя в другую школу? Розоволосая была в шоке. Она ожидала от матери ругательств, нравоучительных лекций, чего угодно, но только не теплой поддержки. – Мамочка, спасибо…

***

– Ты точно хочешь обрезать волосы? – парикмахер рассеяно гладила волосы Сакуры, доходившие девушке до пояса, – Такую длину ты может уже никогда и не отрастишь… – Я все решила. Обрезайте, – сказала, как отрезала Харуно. Парикмахерша что-то хмыкнула и взяла с тумбочки ножницы. Сакура зажмурила глаза, словно в ожидании чего-то… Ножницы чиркнули. Первая прядь розовых волос упала на пол.