Ледибаг и Коту Нуару не удаётся справиться с акумой, что приводит к первым в их жизни человеческим жертвам. Кот бесследно исчезает. Маринетт остаётся одна с комплексом вины и больше не надевает серьги. Однако проходит три года, и старый враг дает о себе знать. Ледибаг вынуждена снова защищать город, пытаясь справиться с собственными проблемами и начать жить, не оглядываясь назад.

— Только тише. Отец дома. Дюпэн-Чэн кивает, даже сама этого толком не понимая. Голова становится ватной, а тепло внутри превращается в жар. Губы Адриана опускаются на ее шею, и дышать становится уже слишком сложно. У Маринетт вырывается лишь приглушенный вздох. Волосы спадают на плечи. Они распущены, чуть щекочут кожу. Спинка широкой кровати Адриана немного холодит, но Маринетт вскоре уже не ощущает этого. Ей давно уже перестало быть стыдно.

Можно быть супергероем. Спасать людей, становиться идеалом. Можно биться о камни, разбивать, разбиваться и падать в пропасть. Хлоя считает, что эти понятия равнозначны. Еще можно любить Ледибаг – это, откровенно говоря, плохая затея. Впрочем, Хлое по вкусу то, что делать обычно не стоит.

Жалость всегда была ненавистна. Сакура не жалеет о горе кровавых тел за спиной, она не ставит свечи. Она подкрашивает губы, смотря на умирающего врага и думает, как побыстрей развести огонь. Наруто курит долго и много, молчит днями, глядя куда-то вдаль. Он убивает не так – она разучилась жалеть, а он просто устал это делать. Просто не смотрит на умирающих и идет вперед. На его теле много шрамов, но они нравятся Сакуре. Она припадает к ним губами, смотрит мутными глазами – редко, но смотрит.

Я раздевалась перед зеркалом догола и смотрела на луну, пока та все больше наливалась красным цветом. Я пыталась срезать ее ножом, но испугалась боли. На выжигание газовой горелкой не решилась тем более, а под кислотой рисунок даже не побледнел, пока сама выла от дикого жара в теле, зажимая кусок футболки между зубами. Я тебя любила. Ты меня – тоже. (нет)