Часть 1
16 августа 2014 г., 00:48
Когда она, раскрасневшись, снимает джемпер, он вдруг ощущает всю реальность происходящего.
Акаши, стоя возле окна, едва вспоминает, как ждал ее весь день с работы, как разъедал одежду взглядом и сжимал ноги, чтобы удержать всю свою похоть при себе. Она смотрела на него, улыбаясь и поедая конфеты, а он сдержанно гладил полы пиджака, рассказывая об очередной удачной сделке и обстановке на рынке ценных бумаг.
Память к нему беспощадна: он не может сказать, как из машины они перебрались в ее скромный дом, в котором слишком удачно не оказалось никого из семьи Мурасакибары. Кажется, она предложила выпить чашку зелёного чая и попробовать новый рецепт. Сейджуро долго думал — все же, стоит ее спугнуть и Мурасакибара навсегда станет запретной землей, ступить на которую ему не позволит ее нечеловеческая сила, — но когда Ацуши работала над украшением пирожного, он не выдержал и, обняв сзади, уверенно произнёс:
— Будь сегодня моей.
Он не ждал ответа: развязал фартук, коснулся губами выступающих позвонков под тонким джемпером и отошёл чуть назад, смотря снизу вверх.
Она впервые оставила работу над десертом.
— Ты говоришь об этом?
— Именно, Ацуши. Я хочу, чтобы ты была моей женщиной.
— Я… Я не могу, Ака-чин, — она заметно согнулась над столом, — не надо.
— Почему же? — он улыбнулся, обнажая зубы, и неслышно вздохнул, уже не разбирая: от облегчения или возбуждения.
— Мама говорит, что это можно только после свадьбы.
— Мурасакибара-сан крайне проницательная и мудрая женщина, — он закатил глаза, — но разве она не говорила тебе, что это бывает и просто так? Например, потому, что люди хотят быть друг с другом.
— Не говорила… — она повернулась и наклонилась вперёд. — Ака-чин тоже хочет быть со мной?
— По-моему, это было очевидно, Ацуши, — он усмехнулся и вновь подошёл к ней, оставив в свободном пространстве лишь три жалких миллиметра. — Я хочу быть с тобой. И я знаю, что ты хочешь того же.
Она не проявила никаких эмоций; убрав в холодильник тарелку с незаконченным десертом, Мурасакибара повесила фартук на крючок и одарила Акаши меланхоличным взглядом.
— Мы должны раздеться, да?
Он удивился внезапному спокойствию и ещё более неожиданному согласию: ее невинность не была для Акаши секретом — о личной жизни девушки всей своей жизни (точнее об отсутствии таковой) он узнавал из ежедневных отчётов отряда охраны. Ещё лучше Сейджуро знал о пуританских взглядах, тщательно вложенных в голову Ацуши чересчур заботливой матерью. И уж никак он не мог забыть о тайной ненависти Мурасакибары ко всему роду мужскому, так отчаянно оскорблявшему ее в школе за высокий рост и слишком нескладную фигуру.
Но все же истинную причину Акаши прекрасно понимал: она слишком его любит. Любит до боли в сердце и до сломанных пальцев. Любит, хоть и не верит, что когда-нибудь они будут вместе. Любит, зная, что никогда не станет ему под стать. И любит так, что готова наступить на собственное горло.
Он посчитал про себя: бок о бок они уже почти девять лет. За это время было двести пятьдесят три сплетённых из пальцев замка, сто двадцать семь объятий и сорок девять поцелуев, из которых только шесть можно считать французскими. Он влюбился с первого взгляда в тринадцать, она — спустя четыре года. Должно быть, Ацуши просто привыкла и впитала мысль о том, что однажды все-таки перестанет быть для Акаши terra incognita. Хотя, вполне возможно, все это — лишь его собственные размышления, и истина куда прозаичнее.
Ацуши недавно исполнился двадцать один год и она просто больше не хочет ждать.
***
Плотная светлая кожа натягивается на широких ребрах, дешёвый бюстгальтер — Акаши мысленно делает заметку, что обязательно привезёт лучшее бельё из Парижа — чуть поднимается, выпуская набухшую перед менструацией грудь, полные руки нервно изгибаются в попытках стянуть этот чертов джемпер, а видимый за светлой тканью подбородок некрасиво сжимается, скорее всего, от стыдливо поджатых губ. Акаши разрывает от желания смотреть на неё и пощадить неподготовленную психику Ацуши: смиренно выдохнув, он раздевается сам, быстро стягивая брюки, галстук и рубашку. Ацуши вскоре тоже заканчивает, неуверенно скидывая джемпер вместе с джинсами в одну кучу. Она остаётся в белье, и он пресекает ее попытку снять бюстгальтер самостоятельно. — Я помогу. Один уверенный щелчок за спиной, и плотная белая ткань срывается с огромной груди, повисая на широких лямках. Ацуши вновь поджимает губы, пытаясь прикрыть наготу руками, но Сейджуро бережно и тихо берет ее за запястья, опускает руки, не сводя глаз с лица Мурасакибары, и, убедившись, что она смирилась со своим положением, стягивает бюстгальтер вниз к животу, ведёт за лямки по лучевым костям и, словно освободив Ацуши из плена, отбрасывает его как опасного преступника в сторону. Наконец он делает шаг назад и позволяет себе посмотреть на неё: Мурасакибара поджимает губы, фиолетовые волосы в одиноком свете торшера отливают легкими брызгами меди, изящные ключицы играют тенями, а грудь вызывает у Акаши какой-то размеренный и медовый восторг от того, что он первый на земле мужчина, увидевший это чудо воочию. Мягкие подушки из чистой нежности стойко держатся на теле Мурасакибары: он с упоением разглядывает их, впитывая в себя каждый квадратный сантиметр природной красоты — побелевшие от времени растяжки, родинку на правой груди, линию загара, лёгкое раздражение от белья под грудью, красивый рисунок из вен, выступивших возле ложбины, широкие карамельные соски, не успевшие затвердеть — и чувствует тепло тела, которым веет на всю комнату. Его сознание мгновенно пьянеет, выдавая через губы слишком банальную мысль: — Она прекрасна, Ацуши. Мурасакабира смущается ещё сильнее, отводит взгляд и подбирает бюстгальтер, отправляя в кучу к остальным вещам. — Она очень неудобная. Надоело спать на спине. Приконченное сознание Сейджуро уже не находит сил для усмешки; переведя взгляд с груди на лицо Мурасакибары, он снова берет ее за руку и ведёт за собой к неубранному с утра футону. Ацуши покорно устраивается на нем. Акаши не спрашивает, уверена ли она. Он заботливо подкладывает ей под голову подушку и отталкивает одеяло в сторону: она лишь смотрит за его движениями, но избегает цепкого взгляда разноцветных глаз. Под огромной грудью шумно бьется испуганное сердце. Сев рядом, Сейджуро нависает над ней, обжигаясь о жар огромного тела, сжимает пальцы и одной рукой нежно берет за лицо, вынуждая Ацуши встретиться взглядами. — Мне страшно, Ака-чин, — глаза Мурасакибары увлажняются и наполняются слезами, — страшно и стыдно. Сознание Акаши мгновенно трезвеет. — Не бойся, — он хочет улыбнуться, но сдерживаться — его улыбка напугает ее ещё больше. — Я с тобой, Ацуши. Если я рядом, тебе нечего бояться. И запомни: в том, что происходит сейчас, нет ничего постыдного. Мурасакибара не успокаивается, но мышцы заметно расслабляются под его руками; прикрыв глаза, он наклоняется ещё ближе и касается губами виска, спускается ниже по щеке и наконец невесомо остаётся на губах, обдавая их размеренным шепотом: — Мы ведь уже целовались. Это не страшно. Он закрепляет слова, открывая ее губы и проникая в горячий рот, который полон слюны, остатков шоколада и дневного бисквита — она едва отвечает, но делает это с заметным прогрессом после предыдущих шести раз. Этот поцелуй неумелый и скомканный — Акаши приходится брать все на себя, кусать губы и, мысленно сдерживаясь от резких и грубых действий, свободной рукой бродить по ее мягкому и большому телу. Он обводит пальцами левую грудь, не сжимая сосок, считает ребра, добираясь до немного пухлого и растекшегося от гравитации живота, наступает на выпирающую перед линией трусов косточку, отрывается от поцелуя и замирает, ища согласие в глазах Мурасакибары, которое с болью ему не достается. — Согни ноги в коленях, — Сейджуро смотрит на неё со всей доступной нежностью и садится прямо: она выполняет приказ молча и вновь отводит взгляд в сторону, когда он медленно поднимает ее ногу и покрывает поцелуями икры. Холод и невозмутимость Ацуши рождают в нем гнев и желание взять Мурасакибару грубой силой, но он вовремя одергивает себя, вздыхает и продолжает пробивной нежностью искать расположения. Акаши поднимается выше, рисуя губами на подвижной коленной чашечке, отводит ногу немного в сторону и, наклонившись, касается внутренней стороны бедра пальцами, сразу заменяя их на поцелуи: ноги Ацуши словно натянутые струны — длинные и крепкие — приятно пружинят от прикосновений и обдают Акаши запахом цветочного мыла. — Щекотно, Ака-чин, — она смущенно улыбается и приподнимается на локтях. — Не целуй там. — Я хочу тебя там целовать, — он демонстративно целует и слегка кусает, все-таки обнажая зубы в безумной улыбке, а после опускает ногу и тянется к оставшемуся на Мурасакибаре белью, — поднимись немного. Он оттягивает резинку трусов и, когда она послушно поднимает нижнюю часть тела, снимает их, нарочито медленно провожая ткань по ногам. Когда и они улетают в общую кучу одежды, Акаши позволяет себе ещё раз улыбнуться и внимательно пройтись по телу Мурасакибары сверху вниз. Ацуши снова приподнимается на локтях, рваные волосы обтекают плечи, набухшая и потвердевшая грудь расплывается над подернутым парой складок животом, невозможно длинные ноги покоятся по обе стороны от Акаши, а ее самое главное сокровище, окутанное жесткими витками черничных волос, едва заметно блестит от растекшейся смазки. Ему вновь хочется сказать, что она прекрасна, но Акаши решает повысить ставку позже. Он поднимается и ошарашенно замирает, когда она со всей силой цепляется за него, увлекая в своих объятиях обратно на футон. — Я хочу так обнимать тебя, Ака-чин, — Ацуши прижимает его к груди и, всхлипывая, шепчет на ухо: — Я не знаю, правильно ли то, что ты со мной делаешь. Но я верю тебе, Ака-чин. Он кусает губы от очередной порции возбуждения: ему даже становится смешно от того, что только с ее девственностью он проявляет такую деликатность и выдержку, ведь все предыдущие партнерши не получали ровным счётом ничего, кроме возможности хвастаться интимной связью с самым завидным женихом в Японии. Но Ацуши, конечно же, вне какого-либо сравнения — он слишком долго представлял и ждал этот день, чтобы так просто испортить секс с единственным человеком во всей Вселенной, который ему до сих пор не безразличен. Он хочет, чтобы ей не было страшно и чтобы она не ненавидела его всю оставшуюся жизнь. В конце концов, он искренне желает, чтобы это оказался их не последний раз. И все это единым водоворотом прижимает его тело ближе к телу Мурасакибары, рождая не только похоть, но и несвойственную нежность и чуткость к ее состоянию. — Все будет хорошо, обещаю, — он целует Ацуши в плечо. — Ты готова смотреть на меня полностью обнаженного? — Я уже видела, — она выпускает его из объятий и равнодушно смотрит в потолок, — ты как-то не закрыл дверь в душ. Ее непринужденность вселяет успокоение — Мурасакибара уже смирилась с происходящим, а может, все же решилась довериться Сейджуро — он больше не строит догадок и быстро стягивает с себя тёмные боксеры, обнажая уже изрядно налитый кровью член, разводит шире бедра, аккуратно касается пальцами половых губ, щекоча их о кончики волосков, и внимательно следит за реакцией Мурасакибары, щеки которой наливаются цветом, словно зрелые яблоки. — Будет немного неприятно. — Это тоже не очень. У тебя холодные пальцы, Ака-чин. Он спешно отдергивает от промежности руку и глубоко вдыхает воздух, успокаивая нервы. Никто никогда не говорил Ацуши, что нужно просто подыгрывать, стонать от каждого прикосновения и всеми силами доводить партнёра до оргазма. Вполне возможно, что о последнем Ацуши до сих пор не имеет никакого представления, но Акаши ловит себя на мысли, что эта затянувшаяся прелюдия странным образом не раздражает, а начинает напоминать шахматную партию, где требуется тщательное размышление перед каждым ходом. Его обнадеживает, что Мурасакибара хоть сколько-то возбуждена, раз сочится смазкой, и он двигается ближе, для точности отводит правую ногу Ацуши чуть дальше и свободной рукой подводит головку члена ко входу во влагалище. Она напрягается, вновь занимает полу сидячее положение и рассеянным взглядом смотрит вниз, где пульсирующая плоть приятной вибрацией отдаёт в тело Сейджуро. — Потерпи, — он подается чуть вперёд, касаясь плевы, которая тугим кольцом удерживает член, медлит, переводя взгляд на лицо Мурасакибары, с внезапным любопытством наблюдающей за происходящим, едва слышно вздыхает и аккуратно проталкивается внутрь, вынуждая Ацуши неестественно ахнуть и зажать рот рукой. Она потеряно смотрит на него, когда Акаши выходит и ласково гладит ее по ногам: крови на члене немного, но Мурасакибара не обращает на это внимания и, шикнув, одаривает Сейджуро злобным взглядом. — Больно. — Это нестрашно, — он наклоняется к груди и целует над соском, прикрывая глаза, — я продолжу, и уже не будет так неприятно. Не отрываясь, Акаши входит снова, от чего Ацуши вздрагивает, но больше не произносит ни звука. Внутри неё узко и горячо: раненая плева со мстительной неистовостью сжимает его, нетронутое лоно жадно давит на головку и трется лёгкой рябью измазанных в бедном слое смазки мышц. Проталкиваясь дальше, он замирает, когда чувствует преграду в виде слишком низкой матки — от неожиданного толчка орган сжимается и отступает, позволяя Сейджуро заполнить нутро Ацуши целиком. Акаши ускоряется, больше не сдерживаясь: он двигает бедрами, врываясь в натянутое тело Мурасакибары, целует пышную грудь, оставляя слабые укусы, и впивается жалом языка в шею, пронзая красными отметинами. Ацуши под ним не стонет, лишь едва слышно плачет и, не зная, куда убрать крепкие полные руки, то обнимает Сейджуро, то подносит ладони к лицу, словно пытаясь спрятаться от происходящего. Он знает — она чувствует себя неуместной в этой тишине, которую раздражают звуки шлепков от бьющих друг по другу тел и хлипкость иссякающей смазки, но Акаши специально не сводит взгляда с ее глаз, чтобы она не выпадала из реальности. Сам он соображает из последних сил, его кружит от возбуждения и приятно натянутой промежности Ацуши, но он не позволяет себе забыться, нависая над ней и покрывая поцелуями ее лицо. — Я хочу всегда быть с тобой, — он ставит это на кон и снижает темп — толчки становятся редкими, но достаточно грубыми. Она закусывает губу и прижимается к нему: футон под ними неприятно мокрый, ноги Мурасакибары скользкие, а сам Акаши заметно вспотевший, но он отвечает на объятия, притягивая Ацуши за талию и усаживая на себя. Он останавливается, а она и не думает двигаться. Ацуши тяжёлая, но он стоически держит ее, чувствуя, как непривыкшее влагалище сжимает его под таким углом ещё больше — от этого хочется кончить, но Акаши вспоминает отца и это убавляет напряжение. Они сидят так в молчании около двух минут, пока Ацуши без слов заливает ему плечо, а он пальцами расчесывает взмокшие волосы. Он знает, что ей не слишком приятно, но ему до неприличия хорошо и он не намерен останавливаться, пусть предыдущие десять минут она пролежала под ним ревущим бревном. — Попробуй двигаться, Ацуши, — он убирает прядь ее волос за ухо и внимательно смотрит в заплаканные глаза, — вверх и вниз. — Тебе от этого хорошо, Ака-чин? — она хлюпает носом, кладет руки ему на плечи и начинает двигаться: вверх, обнажая набухший ствол члена, вниз, впуская до самой матки и прижимая яички. — До безумия, — кривая улыбка подтверждает его состояние и он зарывается лицом в грудь, пока Ацуши покорно насаживается, стягивая орган Акаши сладостью скорого оргазма. Она двигается медленно, но с силой, смахивает одной рукой слёзы и шепчет что-то невнятное об удовольствии Сейджуро: он не выдерживает, закрывает глаза, обняв Ацуши крепче, кончает внутри и стонет, больно кусая сосок. Мурасакибара выгибается и зажмуривается — когда оргазм проходит, Акаши виновато целует укус и смотрит в ее полные усталости глаза. — Все закончилось. Он держит Ацуши в объятиях ещё минуту, отпускает, укладывая обратно на футон, и выходит из неё, словно откупоривая бутылку с шампанским: сперма течёт неохотно, но Акаши с любопытством наблюдает за ней, слишком поздно осознавая произошедшее. — Надо сходить в душ, Ацуши, — сердце пропускает удар, а мозг хаотично сквозь бурю взбунтовавшихся гормонов пытается найти решение, но терпит сокрушительное фиаско — Мурасакибара ни за что не станет пить таблетки, а об аборте тем более не может быть и речи. — Я не хочу, Ака-чин. — Мы пойдём вместе. Так надо. Она недовольно поднимается и снова одаривает его порцией злости: сперма течёт по ногам, когда Ацуши идет за полотенцами для обоих и заворачивает на кухню — закинуть в рот печенье и промочить горло. Он завороженно следит за ней и утягивает в ванную, насильно запихивая под душ и смывая с обоих остатки секса. Она выглядит измученной и выстрадавшей за все человечество, щеки ее до сих пор алеют, но Мурасакибара ничего не говорит — он знает, что ей слишком плохо, а детская психика не смотря на все старания получила непоправимый урон — похоже, следующий раз у них будет не раньше, чем через двадцать лет.***
После душа он тщательно вытирает ее, помогает надеть майку, собирает раскиданные по полу вещи и тихо желает спокойной ночи, уходя прочь до возвращения родителей и скрываясь в пелене начавшегося дождя на чёрном Авентадоре. Уже дома Акаши получает выговор от отца за пропущенный рабочий день и неожиданную новость: семья Токагава, с чьей дочерью он обручен большую часть жизни, настаивает на скором закреплении отношений. В водовороте этого хаоса из бизнеса, сёги и изощрённых стараний по разрыву помолвки, он каждый день получает от Ацуши СМС, на которые отвечает с полным досады сердцем, но, когда месяц спустя она присылает очередное сообщение, сердце Сейджуро на мгновение останавливается. От: Ацуши 11/14/14 У меня задержка, Ака-чин.
