Линия сердца

У меня есть пара часов, чтобы подумать самому. А подумать мне есть о чём. Потому что среди того, что я ему наговорил от обиды, есть слова… смысл которых я понял, только сказав их вслух. А уж то, что эти слова – чистая правда, доходит до меня ещё медленнее… Любовь… По-молодости я был готов принять за неё всё, что угодно. И принимал. И удивлялся, что люди обозначают этим словом нечто такое, что проходит, не оставляя следа, причем достаточно быстро. И всегда. Потом понял, глядя в глаза тех, кто любил меня, что просто я сам не могу почувствовать. Не могу, потому что мне не дано узнать, что это такое. Ну, вот нет во мне способности нуждаться в ком-то настолько, чтобы забыть обо всём остальном. Нет – и всё. Не предусмотрена конструкцией. И меня это полностью устраивало. Иногда, конечно, возникало чувство, что что-то проходит мимо. Но крайне редко, и почти всегда не всерьёз. Однажды я даже у ТАТ спросил: почему мне никто не нужен? Она сказала, что я просто ещё не встретил того, кто способен разбить моё сердце. А теперь выходит, что к нашему разговору я его уже потерял… того, кто способен… И даже не понял… Зато отчетливо понимаю это сейчас. Сидя голым в спальне номера для новобрачных в одной из самых дорогих гостиниц Казани. Почему только сейчас? Не потому ли, что всё-таки действительно "табуретка"? Ведь было же целых полгода! Хорошо, пусть три месяца, пусть даже только два последних дня, которые мы провели, вообще не выходя из номера, не вылезая из постели и не размыкая объятий! Чтобы понять! Чтобы не вываливать ему на голову свою любовь, да еще в ультимативной форме. Я сказал ему подумать… Да я даже представить себе не могу, о чём бы думал сам, находясь на его месте! Хотя нет, могу. И именно поэтому мне так страшно. Собираясь на каток, спускаясь в лифте, проходя к машине сквозь толпу журналистов (которым я не говорю ни слова, потому как обещал…), больше всего на свете я хочу уехать, отключить телефон, поменять номер… И больше никогда не видеть Женьку. Чтобы не слышать того, что он может мне сказать. Потому что, если бы мы поменялись с ним сейчас местами, я бы послал его так далеко, как ни на одной карте не нарисовано… и мне было бы по фиг, что он там при этом почувствует… Но я остаюсь на своём месте. И вместо того, чтобы сбежать, еду на каток. Чтобы выйти с ним к бортику. Первый и, возможно, последний раз… *** Хорошо, что журналистам запрещён вход в служебные помещения. Потому что те, которые приехали вслед за мной, оказались лишь малой частью. И, похоже, никого из этой толпы и правда не интересует фигурное катание. Судя по сыплющимся на меня вопросам, им интересно только то, что происходит между нами. Ох, прав Мишин! Опять Женькина медаль стала делом второстепенным! Опять вокруг него чёрти что творится! Я открываю дверь служебного входа и только тут понимаю, что у меня нет аккредитации. И едва ли ТАТ обрадуется моему звонку так же, как пару дней назад… и с такой же готовностью проведёт меня внутрь… Я смотрю на охранника и пытаюсь решить: стоит просить его меня впустить, «торгонув лицом», или просто уехать? Но всё решается без меня. – Алексей Константинович, – охранник протягивает мне бейдж, – Вам сообщение оставляли тут. Но сейчас уже поздно. Женя сказал, что если вы позже трёх приедете, то он уже в разминочном зале будет. И чтоб вы Алексея Николаевича нашли. – Спасибо, – отвечаю я, машинально вешаю бейдж на шею и прохожу турникет. В коридорах суета. Уже не напряжённая. Все, кто здесь сегодня, уже победили. Сейчас просто праздник. Показательные выступления. Чистая радость. И я чувствую себя слегка лишним, растерянным и несчастным. Пытаюсь сообразить, где искать Мишина. Вспоминаю детство. Двадцать лет назад он был бы с нами в разминке. Следил бы, как мы дотягиваем ноги и скручиваем обороты. Он всегда следил, как коршун… Один раз, в Нагано, отвлёкся… Я кисло улыбаюсь. Представляю себе, что бы Я сделал, если бы Женька заболел перед произвольной… А на Олимпиаде? Я убил бы, наверное. Профессор меня тогда не убил. Пожалел… Ничего, сейчас у «сынули» есть отличный шанс отыграться и за Нагано, и за Солт-Лейк, и вообще за всё. И за Миннеаполис, кстати… Вспоминаю «кино», оставленное в тумбочке на Курсанта. Даже здесь, выходит, себя обманул: забрал бы – было бы над чем рыдать… Иду по коридору. Почти у самого разминочного зала мне навстречу попадается Авер. Открываю рот, чтобы поздороваться, но он торопливо опускает глаза и обходит меня по широкой дуге. Ну, надо думать, из "Симфонии" я уволен. С волчьим билетом для некоторых кругов. Это даже смешно: столько лет собственноручно их создавать, эти "круги", чтобы потом оказаться выпихнутым из обоих. Это только Ирке Слуцкой удаётся быть везде. И везде – любимой… Дохожу до дверей зала. Перед ним столько людей, что возможности спокойно понервничать не остается. Просто заглядываю внутрь. Народу полно и там. Взгляд выхватывает Женьку, прыгающего на одной ноге, раскинув руки, имитирующего выход из прыжка. Наблюдаю за ним несколько секунд, до тех пор, пока он не замечает меня. Замирает. Поднимает руку. Я торопливо закрываю дверь. Мишина там нет, а с Женькой я пока встретиться не готов. Я не знаю, сколько у нас времени до выхода. Не смотря на надпись на моём бейдже, я вообще ничего не знаю. Ни музыки, ни программы, ни того, что будет со мной через пару часов… А и не хочу. Я просто прислоняюсь к стене напротив входа в зал и закрываю глаза. Сколько бы ни осталось этого времени, я не зайду в «разминку», а он из неё не выйдет. – Смотрю, и тебя тоже выгнал? – рука Мишина ложится на плечо, и я открываю глаза. – Ладно. Двадцать минут осталось… Профессор открывает дверь. – Евгений Викторович! Двадцать минут! Переодевайся. Дверь открывается шире. Женька выходит в коридор. Останавливается напротив меня. Мишин подталкивает его в спину. – В раздевалку! В раздевалку! Мы с Алексей Константинычем тебя под трибунами подождём. Ух, как я благодарен Профессору. Не передать словами. – Пойдем, Лёш, – он разворачивается в противоположную сторону, и я послушно иду за ним. *** - На лёд приглашается Евгений Плющенко. Санкт-Петербург. Чемпион России 2016 года среди мужчин. Женька делает шаг на лёд, и арена взрывается. Женя!!!! Мишин наклоняется к моему плечу: – А ты слышал музыку? – Нет… – я качаю головой. – Ну, тогда, получай удовольствие… – Профессор усмехается. – Фигурист, значит, самостоятельно выбирал. Это только он так может. А ты привыкай, коллега. С ним ведь не только успех, с ним всё пополам делить придётся… Тебе. – А я только этого и хочу, Алексей Николаевич. Чтобы всё пополам… – неожиданно для самого себя отвечаю я. – Главное, чтобы он тоже… хотел. В глазах у Профессора удивление. Но он молчит. Я отвожу глаза. – Ну-ну… Ты не понял, Алексей Константинович. Это теперь твой фигурист. Ты его к бортику водить будешь. Не я. Так что ты программу-то смотри. Вам с ней на Европу ехать… И на Мир. Я вообще ничего не понимаю. – А Вы? – А что я? У меня ещё фигуристы есть. Да ты не бойся. Я ж не денусь никуда. И его не брошу. Ну, это мы потом поговорим. Ты сейчас прокат смотри… И я смотрю. Смотрю – и не могу удержаться от улыбки. Потому что только мой мальчик может выбрать «We are the champions» для показательного выступления в сезоне, в котором… В таком сезоне, как наш. Но слушая Фредди, глядя на Женьку, почти сливающегося с этими словами, рвущего сердце в куплетах и заставляющего ликовать с первой фразой припева, понимаю: вот только так и надо. Плевать, что кто-то возненавидит! Зато все те, кто верил, кто болел и был с ним… знают сейчас, что он делает это для них. И ради них. И что победа эта – и их тоже. И он делит её на всех. И он благодарен. И пусть это пока всего лишь Россия, и до мира ещё далеко, но глядя на квад в самом конце, за несколько секунд до финала, я верю… верю что we are the champions of the world. Потому что, когда он на льду, ему невозможно не верить. Женька перескакивает через порожек. Бросает на меня короткий взгляд. – Батя, майку! Мишин подходит к нему. Забирает из рук рубашку, в которой он катался только что, и протягивает другую одежду. – Отдышись. А то свалишься сейчас, чай не мальчик. – Это ничего. Будет близко к оригиналу, – он, правда, пытается отдышаться. Переодевается. Полощет рот. – Всё. Пошёл. Снова смотрит на меня, и я не могу понять его взгляд. Выскакивает на лёд, навстречу овациям. Зал требует на «бис». Женька встаёт в начальную позицию. Мишин отходит куда-то мне за спину, и… я остаюсь у бортика один. За две-три секунды до первых аккордов, глядя на чёрные джинсы и футболку, на руки, на скрещенные ноги, на наклон головы… Сердце моё перестаёт биться… и с первым аккордом исчезает весь мир… «My baby you»… До жеста, до ребра, до каждого прыжка, и да – «научи меня делать выпад, как в Гладиаторе»… За меня, вместо меня, для меня и вместе со мной… Взамен всех в мире слов… которые и гроша ломаного не стоят… С первого до последнего такта… Так же, как я, и абсолютно по-другому… *** Он выпадает с катка буквально мне на руки. – Ну… всё. Теперь… точно… пиздец! Теперь… пусть хоть оборутся. Не могу больше… Иначе сдохну… Дыхания у него и правда нет. Я утыкаюсь носом во влажную от пота футболку и только тут понимаю, что щёки у меня мокрые от слёз. И плечи мои трясутся от рыданий. – Алёш, ты чего? Алёш? – он берёт в руки моё лицо и отрывает от себя. Вглядывается с непониманием. – Я думал… – договорить я не могу, потому что не могу остановить слёзы. Снова тычусь лицом ему в грудь. Обнимаю. Прижимаю к себе. – Лёха, – шепчет он мне в макушку, – вот ты пизданутый, правда! И вдруг тон его меняется. – Здрасьте! Уже иск притаранили? За нарушение авторских прав? – Нет. Спасибо пришла сказать. Я поворачиваю голову и вижу ТАТ. А рядом с ней Мишина. И выглядят они вместе… ну… так… невозможно… как мы, наверное, с Женькой в глазах всего мира. – Тогда пожалуйста. Если надо, я и «Зиму» могу. Прям в оригинале. Только костюмчик, боюсь, не налезет. Мелковат чемпион-то ваш. – Не наглей! – голос у неё резкий, но глаза… – Мальчика моего не обижай. – Кто кого ещё обидит! – встревает Профессор. – Да ты посмотри на них! – Вот именно! Посмотри, Тань! Мы с Женькой переглядываемся: – Подерутся, Лёх? – Да кто их знает?… Могут, вообще-то… – Тогда надо сваливать. А то опять в замес попадем. – Тебе ж на лёд еще. Финал там… всё такое… – Да все на льду уже, Лех… Похуй… простят… Только тут я обращаю внимание на то, что все действительно уже на льду. – Евгений Плющенко!!! – гремит голос над стадионом. – Иди, Жень. – Да я ж сказал, похуй. – Так нельзя. – Да? Ну так привыкай. Это ты у нас можешь всё. А мне, Лёх, мне – просто всё можно. Белый луч прожектора выхватывает нас из темноты. Ослепляет. Я закрываю глаза. – Я люблю тебя, Алёш… – говорит он, и я чувствую прикосновение его губ к щеке. – Если ты забыл подумать, то это теперь твои проблемы! – я поворачиваю голову и целую его. Целую так, чтобы ни у кого из тех миллионов людей, которые увидят это по телевизору и на YouTube, не осталось никаких сомнений. Как нет их у меня.