Линия сердца

Конечно, домой мы не поехали. Поехали мы ко мне в гостиницу. Потому что у Женьки, как у спортсмена на соревнованиях, номер одноместный. А мне, как не имеющему отношения к чемпионату, места в гостинице не хватило. Пришлось взять номер для новобрачных. И на другом конце города. Женька долго ржёт в машине. Машина тоже моя. Я на ней в Казань приехал. И это тоже его забавляет. Ему вообще всё смешно. Он второй день ржёт уже, как конь. Ещё с тех пор, как ему Мишин позвонил и орал в трубку: мы про награждение забыли. Пришлось возвращаться. За медалькой-то. Вот и сейчас, ушёл в душ и ржёт там. Кричит чего-то… Мне за шумом воды слышно только первое «Лёх!» и смех в конце. И я улыбаюсь в ответ этому смеху. Вытягиваюсь на кровати. Вот это, наверное, счастьем и называют. Я точно не знаю. Но со мной ничего лучше не приключалось. Я таким свободным себя не чувствовал никогда. Вспоминаю, какое у портье лицо было, когда я ему сказал два дня назад, что у меня гость до конца проживания: сначала такое понимающее выражение и голосок такой елейный… А потом, когда Женька со своей вечной сумкой в фойе вломился и от дверей заорал: «Яг, а паспорт нужен? У меня нет!»… Ах какое у дяденьки лицо сделалось! Приятно вспомнить! Я ещё, для подкрепления эффекта, доверительно так к нему наклонился: – Можно, он без паспорта? Это – Женя Плющенко, я Вам гарантию даю! – и улыбнулся. Дяденька только головой кивнул как-то странно, в бок. И бумажки свои обратно в стойку спрятал. Ага. Это значит, что со мной в одном номере Евгений Викторович бесплатно может жить! А Тотьмянину почему-то ни разу за просто так не подселяли, только за деньги. Не, ну если по справедливости, то Женьку, конечно, за шоу вселили. За то, как он ко мне шёл через весь холл, как смотрел, как обнимал, как носом в макушку тыкался, как за руку тянул к лифту… Как я потом его целовал в лифте, этого конечно уже никто не видел. Разве только камера в углу. Теперь на YouTube посмотрим. Представляю себе это видео… *** Дверь в ванную открыта. Я прислоняюсь к косяку и разглядываю Женьку сквозь стеклянную дверь душевой кабины. – Лёшка, не стой там. У меня волосы плавятся от твоего взгляда. Захожу в кабину. Обнимаю его. Прижимаю спиной к себе. Шепчу в затылок. – Ты же мокрый. Не сгоришь… Смываю руками остатки мыла и пены с живота, груди, бёдер. Слизываю капельки воды с плеч, шеи, позвоночника. Трусь членом о его ягодицы. – Жень, я тебя так хочу. Я тебя изнасилую сейчас… – говорю, а сам толкаю в спину. Наклоняю вперёд. Мне и правда уже не до прелюдий. Но если он скажет… Поднимаю лицо навстречу струям воды. Отфыркиваюсь. – Лёшка… – он упирается руками в стену, сдвигается мне навстречу, – давай уже, выполни своё обещание. Вхожу в него сразу, резко и так глубоко, как только могу. Замираю. Закрываю глаза. Даю ему привыкнуть к себе. Подтягиваю руками ещё ближе. Женька с готовностью прижимается, переступает с ноги на ногу. Я чувствую это движение своим членом внутри него. Стон прорывается даже сквозь сжатые зубы. – Замри. Пожалуйста… – голос у меня дрожащий. – Женечка, если ты ещё хоть одно движение сделаешь… Он снова переступает. Чуть отодвигается и резко возвращается обратно. Впиваюсь в его бёдра пальцами. Где-то на краю сознания отмечаю, что синяки останутся. Разгоняю туман перед глазами. – Я серьёзно, Жень… – чуть прихожу в себя, – я сейчас кончу… – Да? А я думаю, чем ты там занимаешься? – он слегка отстраняется. Я пытаюсь его удержать. – Расслабься, Лёшк. Сделай так, как ты хочешь. Не думай. Теперь он снова прижимается ко мне. Я придерживаю его бёдра руками и медленно, очень медленно выхожу из него. Почти. Замираю на самой грани. Он постанывает, шевелится, пытаясь вернуть меня обратно. Все мышцы в теле дрожат от напряжения. Кровь шумит в висках, заглушая шум воды. Мальчик мой, что ж ты со мной делаешь? Как ты это делаешь? Смотрю на него. Пытаюсь удержаться. Отдышаться. Подождать. Но не могу. – Прости… – шепчу еле слышно, – но я тебя предупреждал. Последнее, что вижу: залитую водой его светлую макушку; руку, упирающуюся поверх головы в стеклянную стенку кабинки, и чёрного скорпиона на ней… И больше ни одной мысли. Только инстинкт. Только желание взять. Утвердиться. Застолбить своё право личного владения. С каждым разом чуть глубже, чуть резче, чуть быстрее… с почти болезненным удовольствием, с ожиданием ещё большего… до сведенных судорогой мышц живота, до той черты, за которой мерещится смерть… и через неё… за край… в бесконечное, безграничное, отнимающее жизнь и дарящее её, наслаждение… *** – Ягуша, ты кричал… громко… нас из номера выселят… – обнимает меня. Я утыкаюсь носом ему в подбородок. Расслабляюсь и позволяю себя держать. – Не… не выселят. Это номер для новобрачных. Здесь звукоизоляция хорошая… – он улыбается. Царапает отросшей за ночь щетиной кожу на носу. – А я что, правда, кричал? Спрашиваю, разыскивая внутри себя какие-нибудь знакомые чувства лёгкого неудобства от собственной несдержанности. И не нахожу. Он поднимает мою голову за подбородок. Рассматривает лицо своими, полными солнечного света и неба, глазами. Целует в уголок рта и только потом отвечает. – Правда. И ещё как, – улыбается в тридцать два зуба, и я улыбаюсь ему в ответ. – Привыкай, солнышко. Я вообще-то дикий. И ведомый инстинктом. И, в подтверждение своих слов, прикусываю его губу и слегка тяну на себя. Накрываю его рот своим. Он отвечает жадно, стремительно, пытается забрать инициативу… Я не разрешаю. Я хочу сам. Я хочу… Я даже сам не сразу понимаю, чего хочу. Но потом… – Открой глаза, пожалуйста… Смотри на меня. Удерживая его взгляд, очень медленно опускаюсь вниз, на колени. Вижу, как туман у него в глазах слегка рассеивается, уступая место секундному удивлению, непониманию, пониманию, панике и… ожиданию. Сколько всего можно увидеть, когда собственная страсть утолена! И какой в этом кайф! Медленно и почти невесомо прикасаюсь к нему языком. Вижу, как вздрагивает мой мальчик, пытаясь вжаться в стену. Прислушиваюсь к себе, к своим ощущениям. Все ещё не отпуская взглядом его лица, обхватываю губами головку, обвожу языком во рту. Синие глаза раскрываются шире и руки ложатся мне на затылок. Давай, мальчик мой, сделай теперь так, как ты хочешь! Научи меня! Но он просто перебирает мои волосы и ни на чём не настаивает, предлагая выбирать мне самому. И я выбираю. И очень быстро его пальцы у меня в волосах напрягаются и начинают, наконец, задавать темп. И я понимаю, чего и как он хочет. И это понимание – невыразимое словами удовольствие. Неподдающееся описанию чувство, возникающее где-то внутри меня, от звука, с которым прерывается его дыхание, от давления его рук на затылок, от судорожного встречного движения уже на грани полной потери контроля, от финального толчка где-то в горле, от его почти животного стона и горьковато-терпкого вкуса его спермы на языке… *** Я встаю, руки его безвольно соскальзывают с моей головы. Ловлю их. Целую всех этих дурацких скорпионов, и крылатые кресты, и латинские слова, и ненавистные иероглифы… Замираю, рассматриваю чёрные японские буквы… которые я не могу прочитать, но знаю (так же, как и все, кого это сколько-нибудь интересует), что за этими чёрточками и галочками одно короткое женское имя. И казалось бы, какое тебе, Ягудин, дело до этого «Яна» на его руке, если всё остальное – твоё? Моё… – Лёшка, я ж говорил тебе: не рассматривай меня так, обожжёшь. – Жень, а ты Малевича любишь? Он удивлённо распахивает глаза. – В каком смысле? – В том, что не хочешь татуировку новую? Авангардную классику: «Чёрный квадрат». – На каком конкретно месте? Да, Лёх, на каком? Если я сейчас ткну в это место пальцем, то… То что? Он поймет, что я его ревную? Так он и так об этом знает. И сейчас это такая детская глупость. С моей стороны. Потому что наплевать, на самом деле, на эту татуировку, как и на саму Яну. Не в этом же дело! Чего я на самом-то деле хочу? А хочу я не чужие имена с него стереть, а своим с ног до головы разукрасить! Поверх всех этих Ульян, Маш, Ян! Поверх Таньки своей! Чтобы точно знать, что теперь – МОЙ! Мой, и больше ничей! – Ну, так на каком, Алёш? Он обнимает меня, прижимает к себе, целует куда-то в висок, зарывается носом в мокрые волосы. Шепчет мне в ухо. – Скажи, солнце. Скажи, чего ты хочешь, и я сделаю. Я… Резкий стук в дверь обрывает его на полуслове. Я, с некоторым облегчением, отстраняюсь. – Я открою, Жень. Он смотрит, как я снимаю с крючка полотенце. – Может, штаны всё-таки наденешь? А то вдруг там журналисты? – И чё? После нашего французского поцелуя голой жопой их уже не удивишь. А на хуй я кого хочешь и без штанов пошлю. Женька у меня за спиной смеётся. А я иду открывать дверь. В полотенце. *** Профессор за одну секунду успевает рассмотреть меня с ног до головы и заставить пожалеть, что я не стал слушать Женьку и не надел штанов. – Где второй? – спрашивает он, входя в номер и заставляя меня отступить. – В душе. – Моется, значит? – Профессор снова окидывает меня взглядом, и я краснею. – А ты, значит, помылся уже? И где ж вы так запачкались-то, что двое суток отмыться не можете?! Вы вообще в своём уме?!!! Голос у Мишина громовой. Я, как, впрочем, и всегда в присутствии разъяренного Профессора, снова опрокидываюсь в детство. Только сейчас ещё хуже. – О, Алексей Николаич! А ты чё кричишь-то? – Женька выходит из ванной. Слава Богу, в штанах. – Лёшка вроде не глухой. И чего вы встали посреди коридора? В комнату пошли. Женька подталкивает меня в спину и шепчет: – Ты ж говорил, что кого хочешь на хуй пошлёшь? Ему, блин, смешно! Ему бы только ржать! Но Профессор его слушается. Уходит из коридора. И я вслед за ним. Мишин останавливается посреди гостиной. Оглядывается. Залипает взглядом на открытой двери спальни. Я тоже. Чувствую, что краснеть уже дальше некуда. Но не могу отвести взгляда от разгромленной кровати, разбросанной одежды… Женька смотрит на нас. Усмехается. Подходит к распахнутой двери и закрывает её. Профессор вздрагивает и разворачивается. – Евгений Викторович! Ты когда вырастешь уже?! Что ты опять творишь со своей жизнью?! – Бать, ну не кричи ты, – Женька обнимает его за плечи. – Я помню, что сегодня кататься. Не волнуйся. – Кататься?!!! – Мишин выдыхает. Успокаивает сам себя. – Жень, вы тут хоть раз за два дня телевизор включали? Женька крутит головой. – Неа. А зачем? Я и так знаю, что там по всем каналам показывают. И Лёха знает. И что теперь? Я всё равно сегодня выйду и откатаюсь. И буду лучше всех. Даже в показательных. И плевать мне на всё остальное, бать. Так же, как и всегда. – Женя… Женя! Да в Казани сейчас журналистов больше, чем татар во всем Татарстане. Да вам стоит из номера в коридор выйти, как вас на лоскуты разорвут. Обоих… Ты даже не представляешь, что твоя жена сейчас там устраивает! – Я? Я не представляю? – Женька смеется. – Очень даже! Да не бери в голову, бать! Ерунда это всё. Янка пусть что хочет устраивает – это её заслуженная компенсация. А мы… Я вон арматурину Лёхе в руки дам, и пусть попробуют подойти ближе, чем на три метра! – Дурак ты! Опять ты свою медаль на помойку выбросил! Как ты понять не можешь: вот это всё, – Мишин обводит рукой номер, и меня вместе с мебелью, – не сейчас надо было. – Это ты, Алексей Николаевич, понять не можешь… – Женька говорит ему что-то очень тихо, почти шёпотом. И продолжает в полный голос: – А медаль – она не последняя. – Эх, сынок… – Мишин стучит его по плечу и разворачивается ко мне. – Ну, ты-то, Лёш… Я ж тебе по телефону что говорил? Что это работа твоя – здесь быть… Работа, Алексей Константинович! А вы что устроили? – он машет рукой и говорит дальше Женьке: – Иди, одевайся. Тебе «кататься» через несколько часов, а ты двое суток к станку не подходил. В зал немедленно!!! И тренера нового бери с собой, если он штаны наденет. Я смотрю на Женьку и понимаю, что что-то не так. Нет. Это даже не то слово. Вот только что, незаметно для меня, случилось что-то непоправимое. Потому что глаза его не просто ледяные. Они, как замерзшее до самого дна Чёрное море, – просто невозможные. – Я сейчас, бать, – он встряхивает уже почти высохшими волосами. Улыбается Мишину. – Тренера не возьмём. Будет ему вечером сюрприз. И уходит в спальню. Переодеваться. Я хочу пойти за ним, хочу узнать, ЧТО случилось… но кошусь на Профессора и остаюсь на месте. Не стоит при нём. Женька возвращается через пять минут. Уже полностью одетый. И на плече у него сумка. – Я готов. Ты на машине, Алексей Николаич? – Да, Жень. Мы с тобой сейчас через служебный выйдем. Там хоть и чуть-чуть, но поменьше журналистов. – Это хорошо. Две минуты, бать, ладно? Профессор выходит из номера. Что-то говорит и, по-моему, даже мне. Но я почти ничего не замечаю и не слышу. Я и забыл, как это больно, когда он смотрит ледяными глазами. Так больно, что даже слова застревают внутри. Поэтому я молча смотрю, как он подходит, как вытягивает из кармана ленту с золотой медалью, наклоняется, надевает её мне на шею. И губы его возле самого уха. – Испугался, значит, что меня тут Артурчик с Максиком сделают? Ну молодец, Лёх, поздравляю! – Жень, – я беру его за запястье, – ты о чём? – Не ссы, Яг. Ты теперь уже при работе, можешь расслабиться. Этот сезон ты при медалях. Я тебе обещаю. Но на следующий сезон не рассчитывай. Ты к бортику будешь выходить, пока я твою программу катаю. И ни на день дольше! – свободной рукой он расцепляет мои пальцы, освобождается и делает шаг назад. – Вот только руками своими меня больше не трогай. НИКОГДА. И вот тут меня накрывает. Пиздец как! – Ты мне что обещаешь?! Ты не охуел, Жень?! И ты уточни, для меня тупого, как конкретно тебя руками не трогать?! Так?! – я толкаю его в плечи. Заставляю сделать шаг назад. И ещё раз. И ещё. Пока сзади под ноги ему не попадается журнальный столик. – Или так?! – хватаю его за шею и наклоняю к себе. И целую. Он пытается отодвинуться. Оттолкнуть меня от себя. Но под ногами у него столик, а на плече сумка. А злость и обида придают мне сил. И я не отпускаю его до тех пор, пока не чувствую, что его рука обнимает меня. Да, у меня явное и неоспоримое преимущество: я – голый. Давай теперь, МЕНЯ руками не трогай! – Извини. Это конечно не руки, но мне показалось, что ты всё-таки имел в виду все части моего тела. Он молчит. Только смотрит сверху вниз. И рука замерла у меня на пояснице. И заморозков в глазах больше не наблюдается. Да я и на секунду не сомневался. – Я всё, что ты сказал, услышал. И подумаю об этом. Но чтобы и тебе было не скучно, мне тоже есть, что сказать. Если ты, ангел мой, не то что озвучить, а просто подумать себе позволишь, что я тебя за сраные медали целую… что мне славы тренерской захотелось… я и правда никогда к тебе не прикоснусь больше. Отхожу в сторону, освобождая ему дорогу. – Иди. Тебя папочка заждался, – я снимаю с себя медаль, вкладываю ему в ладонь и сжимаю пальцы своими. – И побрякушку свою забери. Мне такие с детства не идут. – Лёх, я… – Не ссы. К прокату я приеду. И Мишина успокой: приеду в штанах. И журналистам скажу то, что ты захочешь, чтобы я сказал. Но прежде чем чего-либо захотеть, подумай головой своей. Хоть раз. Для разнообразия. Потому что я, хоть и люблю тебя, но дверями хлопать у себя перед носом не позволю больше! Либо ты со мной и мне доверяешь, либо… пошёл на хуй со всеми своими медалями вместе! Он открывает рот, но я не даю ему ничего сказать. – Я велел тебе ПОДУМАТЬ! Поэтому закрой свой рот и вали на каток! Я чувствую, что меня уже потрясывать начинает от бешенства. Еще пара минут, и я либо ударю его, либо разревусь. Поэтому ухожу в другую комнату и закрываю за собой дверь.