Алый венок из снежноягодника

Многие бы сочли конную прогулку по окрестностям недавно отвоеванного у сил Имперского легиона Фолкрита опасной затеей, многие — но только не Ульфрик. Ярл Буревестник считал своим долгом показать Империи и стоящему за ее спиной Доминиону, что не боится ни прямого нападения, ни подосланных наемных головорезов, ни убийц Темного Братства. — Это опасная затея, — осуждающе сказала Рогнейд. — Не опаснее, чем поднимать восстание в имперском тылу, — хохотнул Галмор. Сложив руки на груди, старый воин наблюдал за тем, как для ярла и его тана седлали коней. — Согласен с тобой, старый друг. Кроме того, со мной довакиин, — сказал Ульфрик. По лицу его не было понятно, говорит ли он серьезно или насмешничает: усталый, Ульфрик становился раздражительным. Рогнейд плохо ездила верхом и с трудом влезала в седло, не доверяя огромным нордским лошадям. Вот и сейчас, поставив одну ногу в стремя, Рогнейд медлила. Буревестник подошел к ней вплотную, взял за талию и легко поднял вровень с конской холкой — Рогнейд даже вскрикнула от неожиданности, чем вызвала довольный хохот Галмора и конюха-Брата Бури. Сконфуженная, она влезла в седло и выпрямилась в нем, оглядев окрестности с непривычной для себя высоты. Ульфрик забрался в седло серого в яблоках жеребца и тут же привычно ссутулился, взявшись за поводья. Осанку Ульфрика не могло исправить ничто, он не сутулился только когда говорил с Братьями перед боем — тогда его плечи сами собой распрямлялись, словно за спиной Буревестника вставал долгий ряд его предков, спустившихся из Совнгарда, чтобы биться с ним плечом к плечу. Кони рысью прошлись от лагеря к заснеженному полю. Свернув, они попали в пронизанный бледными лучами зимнего солнца подлесок. — Мой ярл, ты плохо выглядишь, — спросила Рогнейд, нарушив молчание. — Мало спишь? — Да, — отрывисто ответил Ульфрик, растирая лицо рукой. — Не могу заснуть. — Я тоже. С тех пор, как побывала в Данстаре, мне снятся кошмары, — призналась Рогнейд. Ульфрик кивнул, погруженный в свои мысли. — Мертвецы, пауки и всякая богомерзость. Некоторое время они ехали молча. — Как там на Высоком Хротгаре? — спросил Ульфрик. В его словах зазвучала неподдельная тоска по монастырю, в стенах которого он обучался древнему искусству Голоса. — Холодно, — пожала плечами Рогнейд, и добавила: — Арнгейр до сих пор ставит мне тебя в пример. Мол, кому все легко дается, тот ничему никогда не научится. Вот Ульфрик занимался днем и ночью на самом лютом морозе, а ты спишь до полудня, да с Криками забавляешься. Тут Ульфрик громогласно расхохотался, напугав кобылу Рогнейд: — Арнгейр! Я скучал по старику. Он и мной никогда не бывал доволен... Откуда ты, Рогнейд? Впервые мы встретились в Хелгене, теперь ты мой тан, а я ведь почти ничего о тебе не знаю, — внезапно спросил Ульфрик. Воспоминание о Хротгаре сблизило их. — Мой отец был норд, служил в Легионе. Потом его перевели из Скайрима в Бруму, а когда я начала болеть, мы переехали в Скинград. — А мать? — настойчиво продолжал расспрашивать Ульфрик — Моя мать была из народа Предела. Ее звали Нид, дочь Мадонаха, — холодно ответила Рогнейд. Солнце спряталось за облаками, подул студеный ветер. — Нид, дочь Мадонаха... И что же, Рогнейд. Ты пришла вонзить мне кинжал в спину? — спросил Ульфрик. Его лица коснулась тень. — Мадонах изгнал мою мать за то, что она полюбила норда. Это было давно, еще до того, как ты учинил резню в Маркарте. Народ Дану тогда жил под утесом Прыжок Барда... Она пришла к отцу, и через неделю они обвенчались перед лицом Девяти, — обыденно рассказала Рогнейд. Они с Ульфриком больше не смотрели ни друг на друга, ни по сторонам. — Когда я пошел на Маркарт, я был молод и верил в сказки о героях, — она слушала голос Ульфрика, покачиваясь в седле и погружаясь в его воспоминания. — Сейчас я бы поступал по-другому, другие решения бы принимал. Тогда мне казалось, что я вершу справедливый суд, как Исграмор во главе Пяти Сотен, а сейчас многие проклинают меня за это. — Если бы я хотела мстить, — пожала плечами Рогнейд, — я бы уже давно вызвала тебя на поединок. Но времена меняются: сейчас у нас есть общий враг — Талмор. Это важнее, чем месть. Да и поздновато каяться. Снова наступила тишина, нарушаемая только хрустом наста под лошадиными копытами. Как многое хотелось сказать, но не было слов. Они выехали из подлеска к полю, на краю которого, припорошенный снегом, алым цветом цвел снежноягодник. — У нордов, — начал вдруг Ульфрик, — снежноягодник считается символом неувядающей любви. Если парень сватается к девушке, то он вешает на ее дверь венок из его цветов. — Ты кому-нибудь дарил такой венок? — Нет. В пору венков я жил на Хротгаре, а потом сражался в Пределе. — Но у тебя же были женщины... — Тебе об этом знать не нужно, — отрезал Ульфрик. Рогнейд остановила коня и осторожно спешилась. Она подошла к одному из пышных кустов, усыпанному алыми, как кровь, ягодами и принялась раскапывать его из сугроба. Ульфрик тоже спешился, спрыгнув на землю. Став на колени рядом с Рогнейд, он принялся раскапывать тот же куст, но с другой стороны. Ульфрик взял ее за руку. Большая теплая ладонь, пальцы Рогнейд в ней утонули. — Я хотел повесить венок из снежноягодника над твоим шатром, — сказал Буревестник. — И повесил бы, если бы знал, что ты не выбросишь его в костер, словно чумного злокрыса. Рогнейд не ответила. Свет в глазах Ульфрика померк. Он отпустил ее руку, резко поднялся на ноги и зашагал прочь. — Мой ярл! — крикнула она, выпрямляясь во весь рост на неверном осеннем снегу, тяжелом и рыхлом, но готовом растаять от первого прикосновения солнца. — Моя любовь, — крикнула она снова, сжав руки в кулаки. И Ульфрик остановился. Рогнейд пошла к нему, дрожа, но не от холода, и он заключил ее в объятья. Она спрятала лицо у него на груди и услышала, как бьется его сердце.