Алый венок из снежноягодника

— Любовь моя, — спросила Ульфрика Рогнейд на свадебном пиру. Сейчас он казался ей самым красивым мужчиной на свете — в мехах, в золотом венце, украшенном рубинами и сапфирами. — Ты вспоминаешь о Торуге? Лицо Ульфрика потемнело, он сжал ладонь невесты — и отпустил. Рогнейд вздохнула, она знала, что не ко времени вопрос, но не могла не спросить. Перед глазами Рогнейд стояло лицо Элисиф Прекрасной, когда она говорила о Верховном Короле Торуге — что Ульфрик был его другом, что Торуг ему доверял. А потом Ульфрик вызвал Торуга на поединок и убил. Ветеран Великой Войны, офицер Имперского легиона, сын воинственного ярла, Ульфрик родился с мечом в руке. Торуг был совсем другим. Понимал ли Ульфрик, что это не будет честной победой? — Да. Я думаю о нем, — признался Ульфрик с тяжким вздохом. — Но я не мог поступить по-другому. Хотя — клянусь Девятью! — если бы я только мог повернуть время вспять, если бы только смог его убедить... Я ведь никогда не хотел его смерти. — Помнишь, ты говорил мне, что Торуг забросил государственные дела и все тешился с женой: то охоту соколиную затеет, то поедет на залив смотреть на хоркеров, то пьесу для Синего дворца в Коллегии Бардов ставит. А разве ты перед нашей свадьбой себя по-иному вел? — настойчиво спросила Рогнейд, вглядываясь в лицо Ульфрика. — Это другое, — Ульфрик мотнул головой. Бард затянул «Век Произвола», гости радостно подхватили — многие из них сошлись в жаркой сече под стенами Солитьюда с войсками Легиона, многие были с Буревестником с первых дней Бури. — Разве, мой ярл? — не успокаивалась Рогнейд — Чего ты от меня хочешь, жена? — взмолился Ульфрик с мукой в голосе. — Торуг мертв и я молил Талоса, чтобы Совнгард принял его душу. Воскресить мне его, что ли, и на престол обратно посадить? Я бы и рад, да не поднять мертвеца из могилы. — Не поднять, это так, — со вздохом согласилась Рогнейд. — Прости меня за расспросы. Тогда, перед Синим Дворцом, меня смутили слова Элисиф. Но смутили только потому, что... — Почему? — устало спросил Ульфрик. Когда его густые русые волосы, не собранные по бокам в две косицы, обрамляли загоревшее под лучами горного солнца лицо, он был больше похож на пещерного льва, чем на медведя. — Кто знает, — дернула плечом Рогнейд. — Может быть, я люблю тебя, глупого, может быть, мне больно было слышать от этой имперской любимицы, что ты — трус, что ты предатель... Рука Рогнейд коснулась ладони Ульфрика. У Рогнейд пальцы были белые, тонкие, ладонь узкая; куда ей обхватить огромную ручищу мужа. — Но я всегда знала, что это не так, — проговорила Рогнейд, заглядывая Ульфрику в глаза. — Со дня нашей первой встречи я не могла поверить в то плохое, что слышала о тебе. Ты восстал, когда остальные смирились под ярмом. Ты не молчал, когда Скайрим отрекался от Талоса и ты действовал, когда все опустили руки. Мы всего лишь люди, мы совершаем ошибки, но не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. — Мудрые слова, — сказал Ульфрик, забирая ладонь Рогнейд в свою руку. — Однажды мне их сказал один нордский воин. Он был отважный, благородный и очень красивый. Когда он кричал в Фолкрите, Крик его долетал до самого Хротгара, а оттуда — до моря Призраков. — И кто же этот воин? — спросил Буревестник, усмехаясь. — Мне кажется, ты можешь его знать, — ответила Рогнейд с улыбкой. — Ведь он сейчас сидит прямо передо мной и держит меня за руку на нашем свадебном пиру.