2014

На ровной, удивительно хорошо сохранившейся бумаге Роуз прочла выведенные словно детской рукой малограмотные каракули: "4 апреля 1984 года. Вчера в кино. Сплошь военные фильмы. Один очень хороший где-то в Средиземном море бомбят судно с беженцами. Публику забавляют кадры где пробует уплыть громадный толстенный мужчина а его преследует вертолёт... Потом шлюпка полная детей и над ней вьётся вертолёт. там на носу сидела женщина а на руках у неё мальчик лет трёх. Мальчик кричит от страха и прячет голову у неё на груди... потом вертолёт сбросил на них 20 килограммовую бомбу...детская рука летит вверх..."       Порой написанные строки выглядели настолько алогичными, что невольно приходила мысль о том, находился ли их автор в здравом рассудке. Перевернув страницу, Роуз увидела фразу, продублированную несколько раз крупными кривыми печатными буквами:

"ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА" "ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА" "ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА" "ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА" "ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА"

      Эти строки эхом отозвались в сердце девушки и наполнили её глаза слезами. В руках у Роуз - дневник-исповедь, дневник-призыв, дневник-страдание, дневник-мольба. Стон чьей-то израненной, настрадавшейся души. Невольный молчаливый свидетель страшных, кровавых дней, когда люди исчезали поздно ночью прямо из своих постелей, дети подглядывали за своими родителями в замочную скважину и доносили на них в полицию мыслей, а заключённых морили голодом и забивали насмерть стальными дубинками. "4 апреля 1984 года" - пронеслось в голове Роуз. "Самый разгар массовых зачисток" - подумала она. Девушка почувствовала, как дрожат её руки. "Будущему или прошлому - времени, когда мысль свободна, люди отличаются друг от друга и живут не в одиночку, времени, где правда есть правда и былое не превращается в небыль. От эпохи одинаковых, эпохи одиноких, от эпохи Большого Брата, от эпохи двоемыслия - привет"       Роуз потянулась за пачкой сигарет. Чиркнув зажигалкой, она поднесла сигарету к губам дрожащими пальцами и глубоко затянулась. Потом она выпустила на волю длинную струю дыма и стряхнула пепел в отверстие Мыслесборщика.        Жаль. До боли жаль.       Теперь мысль в Океании свободна, но каждая ли мысль достойна быть свободной? Некоторые мысли следует держать под замком. Ведь нашёлся же некто мыслящий, сообщивший однажды своему Мыслесборщику идею объявить полную свободу любой любви: между женщинами, между мужчинами, между детьми. Благодаря этому мыслителю сегодня в Океании законны браки между сорокалетними и десятилетними. Люди заводят романы с животными, а порой и вовсе с неодушевлёнными предметами.       "Благая" мысль защитить нетвёрдые умы от памяти о "проклятом прошлом" привела чуть ли не к полному переписыванию истории вплоть до отрицания самого факта существования эпохи Большого Брата. И все эти люди, погибшие в тюрьмах и лагерях, распылённые и по указу партии выпущенные в стратосферу, будто снова приняли мученическую смерть, когда их потомки отреклись от них. Так прошлое было предано будущим, во имя которого оно погибало. Хотя находились и такие люди, которые утверждали, что эпоха Большого Брата - поистине святая эпоха технических достижений, что все люди тогда были как братья и что вся молодёжь была тогда не молодёжь, а чистое золото, не то, что теперь. И это тоже была пуля в затылок тем, которые, тогда в 84-ом, словно длинные тонкие тени самих себя, шли по мрачным коридорам, спиной к палачам, лицом - к райскому свету.       Правящая партия теперь очень любила свой народ. Роуз помнила, как нынешний предводитель Океании, одетый в деловой костюм с галстуком, торжественно проехал на танке по главной площади города и на глазах у ликующей толпы размахивал руками и улыбался во весь рот, обнажая золотые зубы. А потом он спрыгнул на землю и принялся трясти руки и целовать всех подряд, сжимая в своих потных объятиях.       Жители Океании сегодня отличаются друг от друга, но всё это - только внешние отличия, да и то строго регламентируемые миловидными красавицами а-ля Pin-up girls. Внешняя иерархия между людьми теперь не так очевидна, но она проступает исподволь, идёт окольными путями; так или иначе, рано или поздно она даёт о себе знать, мирно, но неукоснительно, скромно, но не претерпевая никаких возражений. Знак, штамп, символика - всё это, как и в пресловутые тоталитарные 80-ые, растёт и цветёт пышным цветом. Внешнее важнее внутреннего. Означаемое продолжает подтасовывать означающее. Все реки текут в море, но море не переполняется. И нет ничего нового под солнцем*.        Роуз уже не могла толком припомнить, когда всё это началось. Профессия рабочего, ремесленника, этого вечного великого труженика, почитаемого всеми народами во все времена, вдруг стала чем-то ущербным; профессии, связанные с интеллектуальным трудом, скоро вообще прекратят своё существование - за последнее десятилетие в Океании сошли на нет практически вся литература, наука, подлинная кинематография.       Зато теперь в Океании процветает торговля. Торгуют все и абсолютно всем: от пуговиц до человеческих тел и душ.       Прервав свои размышления, Роуз поднялась и, трепетно прижимая к груди найденный дневник, будто он был драгоценным сокровищем, вошла в спальню. Сев на кровати и включив настольную лампу, она взяла ручку и написала на чистой странице дневника, рядом с последней записью: "Эпохе трудолюбивых, эпохе мужественных, эпохе отчаянных, времени, когда у людей не было ничего, кроме надежды, когда люди ещё верили в светлое будущее, во имя которого они жили и умирали. От эпохи ленивых, эпохи посредственных, эпохи трусливых, времени, когда глупость повсеместна, любовь продажна, дружба фригидна, а веры нет никакой - привет!"        Потом девушка закрыла дневник, погасила свет и ещё какое-то время сидела в полной темноте. Руки её были холодны, душа - пуста. Но сердце ныло и болело по-настоящему: в руках у Роуз был её отец. * - речи Екклесиаста (прим. автора)