Никогда не злоупотребляйте своей силой...

      Я не помню когда она появилась точно, я никогда не обращал внимания ни на тех, кто работал в марс крю, ни тем более на тех, кто только появился там. Лично я был знаком с парой троек старичков — таких, что уже и не вспомнишь, что появилось раньше: они или наши грандиозные концерты?       Она, пожалуй, была самой обычной, малозначительной работницей, которых по неведомым мне причинам выбирал сам Джаред. Я точно знал, что он не спал ни с одной из них, но выбирал все же лично. Может быть отцовский инстинкт в нем был слишком велик и нереализован. А может он чувствовал себя виноватым перед сотнями девушек, что оказывались растерзанными в его кровати, но ведь это происходило по их собственному желанию. Мой брат никогда никого не принуждал, как впрочем и я. Этого еще ни разу не потребовалось.       Я никогда не желал лезть в голову брата, слишком уж она туманна и темна. Я боялся встретиться там с чем-то, чего никогда бы не смог понять, а может даже и принять. Так что не знать в этом случае намного лучше, чем знать.       Возвращаясь к себе, могу сказать лишь пару слов, что сам я хоть и надменный, самовлюбленный, да как угодно, как только меня не называли, но слишком добрый для того образа, которому я следовал от начала популярности нашей группы и до сегодняшних дней.       Но только все это пишу я не ради того, чтобы рассказывать о давно минувших днях, не ради себя, Джареда или истории группы, а ради одной, казалось бы, малозначительной девушки.       Теперь я помню лишь то, что одним утром я проснулся абсолютно счастливым и никак не мог расстаться со сном, неожиданно приснившимся мне, хотя сны давно покинули меня. Чем ты старше, тем меньше снов, вроде как ты перестаешь быть так открыт миру, блокируешь собственное подсознание, следуя всем мыслимым и нет канонам мира, следуешь букве закона и собственным установкам, тем рамкам, который ты сам себе поставил, хотя считал себя самым большим противником любых рамок. А теперь ты оказался в них сам.       С того самого дня, с той самой секунды она и стала предметом моего обожания, моего желания, моей похоти. Я никогда за собой не замечал этого животного желания. Свою жажду я всегда мог утолить одной из многочисленных девушек, готовых раздвинуть ноги прямо у всех на виду, лишь бы я воспользовался ими. Но теперь я не мог. 
Она знала, что я смотрю на нее, видела эту нездоровую искорку в моих глазах, которую я так умело скрывал под темными очками, но она все равно видела ее, какой бы плотности не стояли стекла. И эта искорка, почти всегда нездоровая, льстила ей, она думала примерно так: « Я знаю, что я ему нравлюсь, но с ним у нас разные дорожки… » В то время у нее был молодой человек, я уже и не помню откуда я знаю это, но я точно уверен, что он был. Она казалась счастливой в первое время, но вскоре это начало сходить на нет, особенно когда мы отправились в межконтинентальный тур. Тут она на собственной шкуре убедилась, что никакой любви на расстоянии нет. Но она быстро отошла от всего этого, стала вновь жизнерадостной, и я надеялся, что теперь-то она обратит на меня внимание, но ее недовольный взгляд и легкая, почти незаметная дрожь в руках только усилилась. Она боялась меня еще сильнее, может потому что теперь я не прятался от нее за очками, а может потому, что стал слишком вспыльчив за последнее время.       Тур рано или поздно должен был закончиться, и он закончился. Все были отправлены в отпуск, и я тогда подумал, что может это мой шанс разделаться со всей этой бурдой типа необузданного желания к какой-то неприметной девчушке. И я уже было поверил в это, когда Джаред вновь собрал нас, и мы начали упорную работу по записи альбома и сбору нового тура.       Пока мы писались — я мог справиться. За все время я встретился с ней всего лишь раз, но когда пришло время тура — я, наверное, в полной мере свихнулся. Своим сознанием зрелого мужчины я понимал, что она годится мне в дочери, и я давно даже не флиртую с теми, кому едва исполнилось двадцать. Неопытные, глупые, наивные... И я пытался побороть себя. Тем более у нее снова были отношения, которые, к сожалению, так же сошли на нет после ее отъезда.       А вот с этого момента, пожалуй, началась другая история. За каким-то собачим хером Джаред приставил ее ко мне, и мне пришлось выживать. Мы с ней слишком много общались, и она поверила в мою благодетель. Поверила и в то, что мой взгляд ничего не значит, что я на всех так смотрю. Слишком уж наивная она была, была и как ни странно осталась… Слишком доверчивая.       Мое животное желание никуда не делось, а может даже и возрасло, но как-то невзначай начали мелькать мысли, что я хочу чего-то большего от нее, чем я могу получить за одну ночь. Мне это совсем не нравилось. Вот если бы я встретил ее лет двадцать назад, то давно бы был женат и имел чудесных детей, но двадцать лет назад она едва появилась из чрева своей матери, а я был нарколыгой, который не желал завязывать.       И все-таки это было. И она теперь была на виду, если не двадцать четыре часа в сутки, то все двенадцать точно.       Чтобы вновь перетерпеть все это, остыть, чтобы отвязаться от назойливого «подарка» Джареда, я намеренно сел за руль пьяным, без прав, когда у нас выдалось пару дней в Лос-Анджелесе. И меня действительно спасло это на несколько месяцев: я заедал свои проблемы и снова начал курить, надеясь что выкурю всю эту дурь из своей, казалось бы, проклятой головы. Но ничего не изменилось, все те же мысли терзали меня. А когда я вернулся обратно, тогда я понял, что сделал только хуже… И что теперь мое желание не знает никаких границ.
       Я знал, что мне нельзя пить. Я знал, что если я начну пить, то ни один человек не спасет эту милую девчушку от того монстра, которого я за сорок с лишним лет ни разу не пробуждал. А теперь он почти свободен. Может быть я просто влюбился, а вот любить давно разучился, поэтому все так и происходит?       И все-таки я напился… На ее дне рождения. Как будто судьба сыграла злую шутку с нами.       Двадцать один год — самая важная дата в жизни американца. Жаль, конечно, что она не американка и не может по достоинству оценить этого.       Я не заметил, как все разошлись, а она начала укладывать меня спать. Слишком великодушно для такого, как я. Слишком наивно, слишком глупо. Глупенькая девочка, никогда, слышишь, никогда не доверяй таким, как я.       Она в миг оказалась подо мной, рука на ее горле, смотрит непонимающе, пока не находит ту самую искорку в моих глазах, что сопровождала ее почти с самого начала. Теперь-то она понимает, что нужно было бежать отсюда, а не накручивать себя, подавляя инстинкт самосохранения, подавляя то шестое чувство, что трепетало в ней все это время без остановки. Я пытаюсь поцеловать ее, ведь так хотелось попробовать ее вкус, ощутить ее запах, который не был мне доступен. Но она упирается, пытается вырваться. Я пьян, но не настолько, чтобы меня покинули силы. Она кусает меня, прокусывает кожу. Зря конечно... Ей почти удалось вырваться из моих объятий, как силой она была притянута обратно на кровать. Небольшая часть натянутых волос остается в моей руке, но не так много, чтобы жалеть ее. Она вдруг заплакала, а слезы я терпеть не могу. Не в том смысле, что они меня выводят из себя, а скорее наоборот, они вызывают у меня острое желание жалеть, острое желание к состраданию и сочувствию. Она умоляет меня, и я уже думаю, уже верю самому себе, что отпущу ее, как получаю удар по собственным яйцам.       Какого хера, милая? Разве нам плохо вдвоем? Разве я был с тобой груб? Разве я достоин того, что ты сделала? Я грубо сжимаю ее руки, закидываю за головой, а одежда ее трещит по швам, когда грубая рука ищет путь к ее нежной девичей коже. Будь мне двадцать, не было бы у меня застоявшихся мозелей от барабанных палочек и не было бы столько силы и не выпущенной энергии. Тогда может я и не взглянул бы на нее, но сейчас все по-другому.       Я другой, люди меняются.       Я глубоко дышу ей прямо в ухо, когда ее ноги оказываются раскинуты подо мной. Ни единого слова ей, чтобы не за что было зацепиться, чтобы она молчала.       Почти никаких прелюдий, когда я оказываюсь в ней. Слишком нескладно, слишком туго, слишком больно. — Расслабься, теперь ничем не поможешь, — говорю я, слегка заплетаясь.       Может голос у меня теперь не самый свежий, но мыслю я как никогда ясно.       Она не поддается, зря я вообще что-либо пытаюсь ей донести, она только снова умоляет меня прекратить. Умоляет, но уже не плачет.
 Я медленно двигаюсь в ней, замечая тот странный факт, что она начинает возбуждаться. И все-таки никуда от этого не уйдешь, теперь она поймет меня, поймет почему я делаю все это, не желая останавливаться. Не стоило приглашать меня, не стоило выставлять столько алкоголя, не стоило, не стоило…
Я двигаюсь в ней все увернеей, она все горячее, но ни единого звука не сорвалось с ее губ. Только вот ее напущено злое и одновременно грустное лицо ничего не значит — вибрации внутри нее не обманут. Теперь боюсь смотреть в ее глаза. Мне вдруг стало стыдно за то, что я сделал. А злость в ее глазах только и нарастала, нарастала и прожигала во мне кислотные дырки.       Еще увернеей, и вот я заливаюсь в экстазе. Снова пьянею и погрязаю в чувстве глупого, детского стыда. Хочу попросить прощения, но замечаю, что она уже без сознания.       Дышит, и то славно.       Я проснулся тогда оттого, что кто-то душил меня подушкой, слишком неумело, слишком слабо, дрожащими руками. Она сидела на мне верхом, абсолютно голая. Слишком злая, слишком растерянная. Ее лицо было преисполнено безысходностью. В миг подушка отлетела, но ее я не трогал, лишь смотрел на нее понимающе и с сочувствием. Я знал почему она так делает, и я знал, что она не убъет меня — это лишь последняя попытка защититься от того, что я сделал. Ее рука вдруг сжимается в кулаке и вся сила, что в ней была оказывается на моей лице. Я чувствую кровь, брызнувшую из моего носа, чувствую этот вкус, который так долго оставался в прошлом. Она еще и еще раз поднимает свою руку, но последующие удары все слабее, пока она горько не расплакалась и не упала прямо на меня. Я обнимаю ее крепко, перепачкав теперь уже не только себя и белоснежную кровать кровью, но и ее. Вся эта боль, пожалуй, тогда была самым нужным и самым важным для нас.       Я обещал ей тогда, что с ней все будет хорошо. И держу обещание до сих пор. Пожалуй это обещание скорее самому себе: пока с ней все будет хорошо, то и со мной тоже. И я сейчас не про полицию, ни про тюрьму — это слишком низко по сравнению с тем, о чем я говорю.       Ее реабилитация шла слишком долго, но она прошла. Месяц, два, три, я терпеливо ждал, а потом начал действовать. Она смогла влюбиться в меня, смогла стать спутницей моей жизни, смогла родить мне чудесного сына, когда я уже потерял любую надежду иметь детей.       Только сейчас она в порыве гнева, который теперь, словно зараза, переселился из меня в нее, может сказать мне, что я чертов насильник, который испортил ее жизнь, и что гореть мне в аду, и что со мной она только из-за сына, которого я вынудил ее родить. Любой другой бы на эти слова обиделся бы до скончания века, но мне на правду не стоит обижаться. И хотя потом она быстро отходит и даже извиняется за то, что это повторилось снова, я точно знаю, что оставаясь в одиночестве ее терзают сомнения о том, как могло бы быть, если бы тогда я не был так пьян. Наверное поэтому я почти никогда не оставляю ее одну, не хочу видеть ее растерянной и заплаканной, не хочу думать о том, что может я совершил ошибку. И все же если меня сейчас спросить — жалею ли я о том, что сделал? Я не отвечу «да». Я не жалею. Благодаря этому я счастлив: у меня красавица жена и наследник. Но, травму, что я нанес не смоют ни чувства, ни время, ни уж тем более никакие извинения.