Бесконечный голод

      Алла заметила резкую перемену в лице Искателя: Груц и не пытался прятать свои эмоции, так как их итак было мало. В голове у девушки начал собираться пазл картины, которая вырисовывается для Ильи. Она за несколько мгновений все поняла и пожалела, что вообще начала этот разговор.       — Только не говори, что ты собираешься продолжать с ним общение! — вспыхнул парень, резко подавшись вперед и хватая девушку за запястье. Он, не рассчитывая силы, потянул ее на себя, сокращая расстояние между ними. Илья негодовал из-за бесконечной глупости, по его мнению, этой девчонки.       Романова шарахнулась от Груца, как от прокаженного, выдернув руку из его хватки. Мгновение замешательства в глазах обоих: ее сожитель никак не мог понять, куда пропало все ее целеустремление и желание возмездия, а в ее — как теперь быть?       — Я понять не могу, дорогая моя, — пренебрежительно выплюнул он. — Почему, вместо холодного здравого смысла, у тебя в голове радуга, сказки и радужные единорожки?       Алла казалась сейчас загнанным в угол кроликом, который не видел ни выхода, ни шанса на побег. Эмоции настолько сильно ее захлестнули, что в голове крутилось только это. Как никогда ей хотелось оказаться рядом с Богданом и быть под его защитой. Илья же напоминал самого «Дьявола во плоти» — насколько он был зол. Груц наступал на нее, а Алла все пятилась и пятилась, пока не уперлась спиной в стену. Она чувствовала, что сзади висит верхняя одежда под это холодное лето, и, недолго думая, схватила первую попавшуюся куртку и выскочила на улицу, наспех прыгнув в какие-то свои туфли.       Илья и опомниться не успел, как остался один в квартире. Громко чертыхнувшись, он вернулся к дивану, чтобы обдумать, как отыскать этого таинственного знакомого.

* * *

      Романова брела по улице, не осознавая, что разговаривает сама с собой. Прохожие, в основном, осторожно обходили стороной напуганную и бормотавшую что-то себе под нос девушку. По ней не казалось, что она от чего-то бежит, от того никто и не порывался ее «спасать».       — Он не может быть плохим! Да, он любит воображать о себе невесть что, но он не способен на открытое зло!       Словно прикидывая что-то в голове, девушка кивала и мотала головой. Уже начал накрапывать дождь, людей на улице становилось все меньше: каждый торопился домой. Алла просто не обращала внимания на происходящее вокруг.       — Почему же он не может быть исключением из правил? Почему я, увидев нескольких, должна поставить клеймо на всех?       «Да потому что он не сможет быть другим! Алла, открой глаза: чудовище не станет принцем по одному твоему желанию! За это и надо винить несовершенство человеческой натуры: только «вдарят» в голову эмоции, так все… Здравый смысл помирает, заваленный грудой ожиданий и мечт!» — отвечало Романовой ее же подсознание. Внутренняя борьба не прекращалась ни на минуту, а в голове набатом стучало желание идти к Богдану.       Поколебавшись немного, усмиряя разбушевавшееся сознание, девушка тяжело вздохнула: «Вот уж не думала, что буду прятаться от Ильи …»

* * *

      В квартире Романовой был настоящий переполох и бедлам. Груц перебирал все ящики и полки в попытках найти то письмо, на которое он наткнулся пару месяцев назад. Илья был уверен, что оно было как раз от того человека, который неожиданно появился в жизни Аллы. Единственное, в чем сомневался Искатель: был ли парень Голодным к тому моменту, когда он писал это самое письмо.       «Если исходить из перемены в поведении Аллы и ее слов, то создается впечатление, что он стал таким вот со дня на день. И это хреново, как ни посмотри… Это значит, что он — не случайно выбранная цель. А обратили именно его, потому что они хотят добраться до Аллы. А эта ее привязанность и наивность… Как же все не во время!» — сетовал Груц.       Однако, в очередной раз, не изменяя себе, он упустил из виду тот факт, что в его игре «Алла-приманка» пострадала уже не только Алла, но и погибнет человек. Вернее, именно «человек» уже погиб внутри Голодного.       В очередной раз его беспечность привела к тому, что Романова в опасности. Он четко осознавал, что манипуляция людскими чувствами — самый выгодный способ воздействия для Голодных, при этом еще и подпитываясь ими. А то, что Алла так и не доверяет Илье, противникам только на руку. Груцу лишь на мгновение пришла в голову язвительная мысль: «Зря я на нее накричал», хотя вскоре помотал головой, a-la: «Да ну, нет. Бред какой-то». Так и погибает здравомыслие под давлением бесконечного эго.       В одном из самых далеких ящиков, Искатель заметил простенькую рамку для фотографий, которая лежала стеклом вниз так, чтобы самого фото видно не было. Удивленно вскинув брови, парень перевернул рамку. Илью словно окатило ведром ледяной воды: на него смотрел с кадра «другой» человек с его внешностью.       Отдаленно он припоминал, когда была сделана фотография. Отдаленно тоска по тому времени отозвалась в глубине сознания. Отдаленно заныло сердце, когда Груц перевел взгляд на девушку, которую обнимал. После чего, болезненно стуча в виски, мысли и воспоминания наполнили его разум, затмевая все, что было и чего не было.       Эмоции разрушали все мыслимые стены в его сознании, пробиваясь оттуда, куда сам он заглянуть не мог. Алла не могла освободить его от этого давления, впитывая избыток этих чувств, как это делала Милена. И эмоции, которые не могли пробиться через преграды, обусловленные его происхождением, охватили все его естество. Дышать стало трудно, в груди болезненная тяжесть, кулаки непроизвольно сжались, сдерживая взрыв чувств. Груц хмурился, поджимал губы и глубоко дышал, пытаясь совладать с собой.       Отложив в сторону злосчастную рамку, Илья поднял замеченный листок, который также лежал «рубашкой» вверх, скрывая от случайного наблюдателя текст. На нем он узнал почерк этой парочки с фото. И писал эту записку «другой» человек. Не тот, который безразлично выполнял свою работу. Не тот, который «случайно» не замечал чувств девушки, которых не мог разделить. Не тот, который не хотел видеть ее эмоциональный разлом на почве тяжелой работы. Не тот, кто не желает ни за кого нести ответственность. Не тот, который, пытаясь спрятаться от ошибок прошлого, считает, что не повторяет их в настоящем. Не тот, кто путает воздействие стыда и вины с влюбленностью.       «Мила, доброе утро! Я отъеду забрать документы для работы. Я помню, что ты уйдешь, и помню, что мы собирались в гости к парню твоей сестры. Напиши мне, пожалуйста, адрес и время, когда и куда мне подъехать. Целую.»       Еще одна волна воспоминаний. Они так и не сходили туда, потому что это было то самое первое задание, и оно оказалось срочным. Весь день пара разрабатывала план действий. Милена тогда вскользь упомянула, что адрес, который написан на листке, был того самого возлюбленного Аллы. Груц заметил некоторое напряжение в голосе девушке, когда она говорила о нем, из-за чего Илья и не стал расспрашивать. Все, что он знал, что парень года полтора назад уехал, так и не объяснившись со своей девушкой.       Не сказать, что Искатель был уверен, что этот парень и новоявленный Голодный одна и та же личность, но почему-то Груц успокоился и начал приводить дом в порядок. Единственное, что он захотел изменить: парень оставил фотографию на видном месте. Илья не мог объяснить сам себе причину этого порыва. Он совершенно отказывался признавать тот факт, что этот фарс не способен скрыть очевидные его фатальные ошибки и промахи. Даже не задумываясь, совершает ли он еще одну, парень просто решил дождаться, когда «наивный и глупый ребенок» сам вернется «домой». «Другого дома ведь у нее нет», — довольно хмыкнул про себя Илья.

* * *

      Чугунная мостовая — основа движения. Причем совершенно не важно, основа какого именно движения: люди, автомобили или же… В данном конкретном случае — это поезда, проносящиеся в любое время суток. Внутри могли быть люди, предметы, породы… По ночам — слабый свет ночника из окон, днем — скучные выражения лиц, не замечающих этот мост. Лишь некоторые могут заострить свое внимание на вид, открывающийся по ту сторону стекла. Еще меньше тех, кто захочет запечатлеть эту картину. И никто, кто остался бы там навсегда…       Тысячи людей и раньше сравнивали человеческую жизнь с этим. Людей, которые на миг встречаются на улице. Людей, которые ненадолго входят в чужую жизнь, как «временный участник». Людей, которые задерживаются, в самом деле, в этой жизни, помогая и придавая ей хоть какой-то смысл. Но и эти «друзья» покидают, оставляя в душе глубокий незыблемый след. Уходят, смываемые временем или бессмысленно-непростительными ошибками. И, не поддается никакой логике или статистике то, что разные категории людей могут появляться рядом на разное время. Хороший друг — не значит, что надолго, как и временный знакомый — не значит, что только на несколько месяцев. Проходят года, а кто-то все еще пытается разглядеть в этой мишуре что-то… из другого уровня общения, с удивлением замечая, что это все же не мягкая новогодняя мишура, а самый настоящие иглы, только гибкие, потому сразу и неотличимы. Но стоит попытаться их взять — кожа и ткани разрываются, позволяя проникнуть настолько глубоко, что доходит до самого сердца. И рубцов на нем не меньше, чем шпал на этом мосту.       Алла пришла к этому месту в попытках пробудить внутри бурю эмоций, которые испытала, находясь рядом с Богданом, однако внутри все оказалось сухо и пустынно, как земля под ее ногами.       Девушке нравилось смотреть на просачивающиеся лучи уходящего солнца сквозь эти небольшие зазоры между вагонами поездов, но ничего больше она не испытывала. Ей, ни с того, ни с сего, опостылела вся эта суета и волнения, которые разрывали ее душу на части. Она ставила перед собой здравый вопрос: «Несет ли Богдан угрозу обществу? Убивают ли Голодных, вне зависимости от того, сделали они что-то плохое другим или нет?» Но искать ответов было негде. Единственный, кто мог что-то сказать — никогда и ничего не говорит. Потому девушка и чувствует себя выброшенной на берег рыбой, которая задыхается и иссыхает.       «Насколько можно запутаться в том, что есть — истина, когда не понимаешь, кому доверять? Из каких критериев исходить в вопросе доверия? А если тот, кто поступает, казалось бы, правильно, на самом деле — плохой? А есть ли вообще среди нас кто-то хороший?» — на Романову снова накатывало разрывающее противоречие. Оно сдавливало легкие так, что она не могла выдохнуть. Ее настигло ощущение, что она сможет дышать только тогда, когда все поймет и решит. Алла с силой прижала руку к груди, пытаясь унять ноющую боль и успокоиться.       Воздух в один миг заполнил ее легкие и голову. В глазах потемнело, вспыхнули искры, застилающие обзор. Тело Аллы ослабло, а ноги подкосились. На глазах у равнодушных пассажиров проходящего мимо поезда, девушка потеряла сознание. Равнодушные лица пронеслись в ее глазах в последний момент, как и вся ее жизнь — в сознании.       Илья без труда отыскал дом по указанному адресу: он так и не смог удержать себя от порыва найти беглянку. У Искателя не было уверенности, что это нужное место или, что Богдан еще дома. Но, по мере приближения к дому, он убеждался в правильности направления все больше и больше: инстинкты били через край.       Груц терпеливо ходил около дома Кольского из стороны в сторону, поджидая, когда тот выйдет. Солнце медленно спускалось по небу: до темноты оставалась пара часов. Илья был уверен, что эта «парочка» договорилась где-то встретиться.       Ближе часам к восьми вечера Богдан попал в поле зрения Искателя. Голодный, не озираясь вокруг и не подозревая о слежке, уверенно направился в сторону «чугунки». Груц, словно хищник, осторожно шел по следу своего врага. Он знал, что новообращенные Голодные не могут различать присутствие Искателей поблизости, потому осторожность он соблюдал лишь в допустимой дистанции. Илье нужно было знать, где искать глупую девчонку, внезапно поддавшуюся из ниоткуда появившимся чувствам.       Груцу часто не хватало дальновидности для понимания ситуации. Понимание и принятие происходящего для него всегда было лишь в одной плоскости. Что выгодно конкретно для него. Что ему понятно. Что ему интересно. Что не вызывало трудностей. Что не требовало усилий. Какой-либо материал для размышлений для него всегда казался ненужным и неинтересным. Ограниченность мышления и привела к тому, что он не замечал и не понимал происходящего с его сожительницей. Где-то в глубине сознания были отголоски чего-то здравого, но из-за недостатка информации, которой всегда обычно располагала и добывала Милена, он не мог сложить все в единую картину.       Он так и не углублялся в мысли, почему Алла от него сбежала — для него это казалось неверно очевидным и глупым. А общение с Голодным казалось преступным и непозволительным. Он знал правила — они не должны навредить тем, кто не навредил другим. Но, при вольной трактовке обстоятельств, эти границы смываются — и его действия кажутся правомерными.       И вот, наблюдая за тем, как обеспокоенный Богдан склонился над обмякшим телом Аллы. Илья ни разу не задумался о причинах ее недуга, даже не побеспокоился о том, что она так, лежа на холодной земле, может заболеть. Его интересовало только одно, вернее, интересовал. Теперь он не считал необходимым быть осторожным — он просто неспешно подошел к «парочке».       — Еще не надумал вонзить в нее свои когти? — язвительно бросил Груц.       Кольский подскочил от неожиданности, заботливо придерживая Романову одной рукой и прижимая ее к стволу дерева, чтобы она не осела вновь. Ему не нужно было долго соображать, чтобы понять, кто перед ним, и зачем тот пришел. Груц недовольно окинул взглядом противника, сосредотачивая все свои эмоции где-то внутри, чтобы выплеснуть в подходящий момент. Он вальяжным шагом приближался к ним, засунув руки в карманы брюк. Всем своим видом он демонстрировал свое презрение и высокомерие к ним обоим. И Алла уже могла это почувствовать.       Романова от слабого перемещения в пространстве медленно начала приходить в себя. Ноги едва слушались, но девушка понимала, что земля под ними, и надо просто встать. Теплая рука согревала небольшие островки кожи, а едва уловимый парфюм говорил о том, кто ее придерживает. Спутанность сознания постепенно отпускала ее. Ощущение присутствия кого-то еще не давало ей покоя, потому Романова силилась открыть глаза, но головная боль быстрыми темпами набирала силу, мешая это сделать легко и непринужденно.       Все, что происходило в дальнейшем — казалось, случилось за один миг, но очень — длинный. Такие ощущения настигают тогда, когда можно было что-то успеть сделать правильно, но не успеваешь. Потом, за одно мгновение, в сознании всплывает покадровая картинка произошедшего и один яркий миг — когда нужно было поступить иначе. И занавес. Конец спектакля.       — Я сюда не церемониться пришел. Думаю, ты — тоже, — резко бросил Груц. Именно его голос разбудил Романову от пелены дремоты. Головная боль уже не была проблемой, она ее даже не замечала. Она знала и понимала, что сейчас произойдет: ей даже не нужно было открывать глаза. Но она это сделала.       Взгляд зацепился за голубое свечение рядом с ней, затем скользнул к лицу Груца, который был бесстрастен и равнодушен. Он сознательно игнорировал ее слезную мольбу в глазах, бесконечную горечь и боль. Более того, он даже не взглянул на нее, когда она пришла в себя окончательно, а ее голос сорвался на крик. Алла пыталась ухватиться за руку, которая разрезала воздух и тело ее когда-то, а может и сейчас, возлюбленного. Опять же, где-то в глубине сознания, Илья удивился тому, что Кольский не выдал ни грамма сопротивления или борьбы. Ни шантажа, ни попытки бегства: он стойко и мужественно принял свою смерть.       Алла не могла никак ни обнять Богдана, ни проститься, ни сделать что-либо еще: Искатель сделал все сразу, не медля ни одного мгновения, и пыль уже развеялась по ветру. Слезы застилали взор, и равнодушное лицо Груца она не могла различить. Он не чувствовал сожаления, что убил невинного. Не чувствовал угрызений совести, что лишил Аллу еще одного близкого человека. Не задумался о том, что сам не стал ей близким, и у девушки уже ничего не осталось. Ничего и никого. Он рассекал грудь Кольского, а боль чувствовала она: умирает не только человек, а еще и существенная часть внутри тех, кому он был дорог. Внутри девушки что-то оборвалось. Сознание Романовой окончательно раскололось. Искренняя ненависть заполнила ее сознание, потому что только боль и разочарования принес этот Искатель в ее жизнь. Она бы начала истерично рыдать, если бы у нее было время.       Того же самого времени, которое могло быть у Богдана на побег, не было и у нее для спасения, потому что за спиной появился еще один Голодный. Тот самый, который был отправлен Алексеем. Тот самый, в чью ловушку и должна была угодить "парочка". Не новообращенный и не понимающий, что происходит, а самый настоящий зверь, который понимал, что хотел сделать. Возможно, помедли чуть Илья, не случилось бы и этого: с далеко знакомой, но символичной фразой «Sanguis enim sanguinem» тело уже второй Романовой проткнули насквозь пять ядовитых когтей. Кривая ухмылка, налитые кровью глаза — последнее, что увидел Илья, прежде чем Голодный одним прыжком разорвал дистанцию между ними и скрылся за деревьями в кустах.       Груц первое мгновение разрывался от желания преследовать противника и остаться с Аллой в ее последние минуты. Он знал, что яд Голодных смертелен для людей в той же степени, как и для Искателей. «И противоядия нет», — вдруг на него обрушилось понимание. Именно в этот момент перед ним тоже пронесся этот миг, где он мог подождать. Где он мог сначала обеспокоиться девушкой, а не собственной жаждой удовлетворения и превосходства. Желание самоутвердиться и показать себя всегда были для него выше, чем беспокойство о других. Именно по этой причине он не чувствовал достаточного сожаления, когда позже вызывал скорую и полицию. Для людей необходимо было всегда соблюдать формальности.       Он вовремя подхватил Аллу, и удержал на руках бьющуюся в конвульсиях от боли девушку. Он досадовал, что эту боль он не мог унять, и радовался, что больше не придется с кем-то нянчиться. Он сожалел, что не проанализировал свои ощущения, прежде чем убивать Богдана, чтобы заметить присутствие кого-то еще, и радовался, что его догадки оказались верными. В итоге он пришел для себя к мысли, что все сделал правильно, а Алла виновата сама, не изменяя своему эгоизму, ограниченности мышления и малодушию.       Очередная, для него ничего не значащая и не изменившая, смерть. Он успокаивал себя одной мыслью: «Никто не будет тосковать по ним. Для чего же это делать мне?»