Бесконечный голод

      Озноб пробрался под одежду, напоминая о том, что лето сменилось осенней прохладой. Девушка поежилась в пиджаке, косясь на друга. Илья вполне уверенно и свободно шел ни оглядываясь ни по сторонам, ни на нее.       Они так и не пришли к компромиссу: Груц настоял на своем, не прислушиваясь к словам Аллы. Возможно и зря. Романовой на какой-то момент показалось, что за ними кто-то идет, но, оглянувшись, обнаружить никого не удалось. Завернув за угол, девушка невольно сделала шаг назад, чтобы оглянуться за поворот, но на этом ее своеволие закончилось, утопая в знакомом чувстве всепоглощающего страха.       Что-то крупное, похожее на обезьяну больше, чем на человека, в несколько молниеносных шагов оказалось подле нее, и ужасная, уродливая лапа закрыла ей мычавший рот. Эти же лапы утащили ее за угол, и такими же рывками они скрылись в соседнем проулке.       Илья через несколько шагов остановился, он почувствовал: что-то изменилось. Парень обернулся и, как и ожидал, Аллы не было. «Куда пропала эта упертая девчонка?» - с негодованием выругался Илья, возвращаясь. Но ее следов нигде не было. Ни звука, ни шагов, ни близости. Не было той самой острой близости, которая между ними возникает. Нет, это не поглощающая страсть и безумие, это недовольство друг другом, недоверие, подозрение и злость. Но этого всего сейчас он не чувствовал.       Два шага вперед и он посмотрел на землю. Присев, Илья заметил небольшие царапины на асфальте. «Какую силу нужно иметь, чтобы оставить такие царапины? Конечно, как у Голодного», - быстро понял Груц. Быстрые шаги не мешали опытного Искателю следить за уликами. Он быстро приближался к похитителю. В груди накатывало волнующее чувство страха, как в тот ужасный день, когда к нему пришло осознание, что остался еще один. «Я все время упускаю из виду какие-то детали. Пора прислушиваться к Алле», - укорил себя Искатель.       Шаги утопали в громовой тишине, но звук не распространялся дальше его ушей. Он шел тихо, вглядываясь в следы и следуя за похитителем. Внутри, подобно шагам, утопала тревога и страх, что по его опрометчивости последняя из Романовых может погибнуть. Ужас, который сковывает ее рядом с Голодными, теперь охватил и его бренную душу.

* * *

      Цепкие когти держали ее, не давая пошевелиться и опасно надавливали на кожу, вот-вот норовя оставить глубокие порезы. Алла помнила каждое слово, связанное с Голодными и опасностью. Она не сопротивлялась и не брыкалась. Все, что она чувствовала — фальшь. Такое знакомое и щемящее чувство. И холод. Пронизывающий холод, только еще сильнее, чем он был.       Девушка молчала, подавляя в себе бушующее требование, чтобы ее отпустили. «Это бесполезно», - она знала это наверняка. Но тут тишину прервало сдавленная хрипота.       - Ты шнаешь, я шту его, тфоего Илюшу, - видимо обилие клыков в пасти и сам ее развороченный вид не позволял говорить нормально. - Скаши, ты такая ше? Как он?       - Н... я просто его помощница, я его секретарша, - Алла сделала жалобный голос, прикидываясь невинной овечкой. - Я даже не состою в этой... самой... как она... ТГС.       - Как это расшифрофыфается? - злобно прохрипел Голодный.       - Т... тайная Гос служба, - промямлила Алла.       - И не фелай фит, что ты ничефо не шнаешь, - после некоторой паузы прохрипел монстр. - Я чуфтфую, ты как он, или сильнее. Я офманул ефо, но не тефя, - интонация выдала некоторый смешок.       - Я не могу быть сильнее его, я просто человек, - негодующе прошипела Алла, осознавая, что действительно была права. Это был Сергей. - Подвело тебя твое шестое чувство, - Алла иронизировала, удивляясь только откуда она взяла в себе смелость.       - Молчи, дефка! А то не фошфешься сфоефо «принца», - клыки клацнули в опасной близости от уха, и Алла была вынужденна стиснуть зубы. - Ну, ты наелся или нет?       Романова удивленно вскинула брови, когда до нее дошло, что они здесь не одни. «Виктор», - быстро догадалась она. Из тени показалась невысокая фигура, знакомая и ненавистная. «Кто ж знал, что они будут работать сообща?» - удивлялась Алла, хотя внутренний голос ей утверждал иное: «Ты знала, только Илья делает вид, что слеп, маскируя за осведомленностью в этой сфере».       - На! Она тфоя! - когти резко швырнули ее в сторону силуэта. Романова была к этому не готова и угодила в цепкую хватку Виктора. Сергей принял агрессивную позу, выжидающую, как подумала девушка. Но она не шевелилась в руках голодного, боясь, что когти неожиданно вылезут, проткнут ее и на этом закончиться все.       Уже через несколько секунд она увидела причину такой рокировки: из темноты быстрыми шагами к ним вышел Илья. Беглым взглядом окинув картину, он резко подался вперед к Сергею. Виктор за спиной удовлетворенно хмыкнул, чувствую волну эмоций, исходивших от Искателя. Алле не нужно было быть чудовищем, чтобы это понять и самой. Она видела в его глазах всю палитру ярости, гнева, уверенности и решимости.       Завязалась битва не на жизнь, а на смерть. Девушка не могла решиться брыкаться, а Илья с остервенением наносил удары, уворачиваясь от когтей и клыков, нанося удары в особенности в голову и корпус. Голодный источал звериную силу, раз от раза подаваясь вперед, чтобы нанести, как ему казалось, решающий удар, но раз от раза Груц мастерски уходил из под него.       Романова пыталась сглотнуть комок, чувствуя, как холодные пальцы больнее впивались в ее тело, а она впивалась глазами в Илью. Движения были резкими и точными, да, он проделывал это не один раз, но раньше в них не было ярости и гнева. Раньше он был холоден и расчетлив, а теперь остается только молиться, чтобы по горячности он не совершил ошибки. Еще одной ошибки. Она любовалась им, она боялась за него, она боялась и за себя. И корила себя за свой страх.       Когда Илья сделал решающий шаг, склонившись над ослабленным телом Сергея, который яростно дышал под ним, Виктор его окликнул, выходя из тени:       - Ты знаешь, что я с ней сделаю, - хриплый голос разорвал тишину, а руки сильно сдавили девушке горло.       - Алла, - громко окрикнул Илья. - Он не умеет обращаться.       Это была секундная передышка для Сергея, это был зеленый свет для Аллы, это была ошибка Ильи, это был приговор для Виктора.       Когти рассекли воздух в опасной близости от шеи Груца, когда тот отпрянул, а Голодный подскочил на месте, избегая решающего шага Ильи. Искатель увернулся от очередной атаки, уходя вниз и нанес удар исподтишка. Из пасти вырвался гортанный рык, почти что предсмертный.       После возгласа Ильи, Алла поняла, что теперь все в ее руках. Виктор не мог принимать форму чудовища, а значит не мог нанести ей смертельный удар, как это мог сделать Сергей. Девушка резким движением затылком ударила Виктора по носу. Тот растерялся и ослабил хватку из которой Романова быстро вывернулась. Теперь она наносила ему быстрые удары, напоминая ассасинку. Но Виктор не побрезговал и начал наносить удары девушке, рассекая ей губу и оставляя синяки на месте ударов. Но долго их битва не продолжилась, она или подстегнула Илью к разрешению его «вопроса», или же дала ему большую уверенность и свободу действий. Краем глаза девушка заметила легкое голубое свечение и оседающее тело Голодного. Судьба Виктора была решена.

* * *

      Илья бережно проводил ваткой, смоченной в перекиси водорода, по ссадинам девушки. Алла внимательно смотрела на него, не сводя взгляда с его лица. Она бы прожгла в нем дыры, если бы была способна на это. Груц делал все молча, даже не спросив банальное «Как ты». Это было бы глупо, по его мнению. К чему было спрашивать о том, к чему она должна была привыкнуть. Илья так и не решил, должен ли был он поощрить ее за то, как она справилась с Виктором, или за то, что она была права.       Девушка даже не морщилась, хотя перекись щипалась. В глазах отражалась сосредоточенность, она ждала от Ильи хоть каких-то слов, она злилась, не могла простить ему, что он не поверил ей. Он молчал, как ей казалось, от излишнего безразличия. Время остановилось, когда он встретился с ней взглядом. Он понял все. Сразу. Но так ничего и не сказал, доставая мазь для облегчения боли. Первой не выдержала Алла, не в состоянии сдерживать свой порыв:       - Ты мне не поверил.       Ее тихий голос рассек воздух, заряжая его уже привычным для них напряжением.       - Бывает, впредь, буду верить, - он сказал это холодно и спокойно, как будто обещал больше не пересаливать суп.       Романова закрыла глаза, подавляя давящее чувство в горле. Как он ей был противен сейчас, она молила, чтобы, открыв глаза, она увидела перед собой кого угодно, лишь бы не его. Сегодня он также спас ее, и она вынуждена терпеть.       Груц поднял вопрошающий взгляд, намереваясь нанести обезболивающее на синяки, но глаза девушки полыхнули адским пламенем, вызывая еще больше вопросов, чем раньше.       - Я хочу спать, - сквозь зубы процедила девушка, пытаясь стряхнуть с себя холодный взгляд Ильи. Она хотела отправиться в ванну, надеясь смыть и его заботу, и прикосновения. Девушка встала и, словно, оказалась на месте Милы. Он удержал ее за руку, когда она отошла от него. Цепляясь за прикосновение, как за последнюю надежду, он встал за ней. Дыхание участилось у обоих, пульс мог отбивать чечетку, а они просто стояли рядом.       Илья сделал шаг к ней, вставая почти вплотную, скользя пальцами по ее руке верх. Алла чувствовала гулкие удары сердца, хотя сама не подозревала, что эти удары были — ее. Его ладонь опустилась ей на талию, и притянула Романову ближе. Теперь его пламенные губы касались ее мягких, но взъерошенных битвой волос. Он глубоко вдохнул ее запах и на одном дыхании проговорил:       - Аля, я был не прав, из-за меня такое случилось. Прости, - откуда в нем нашлось столько смелости, он не знал, но чувствовал, что эти изменения коснулись их обоих. Она его простила. Сразу, как только услышала, хотя отчаянно хотела убедить себя в обратном. Груц сделал еще один глубокий вдох и бережно опустил руки, отпуская ее.       Романова не шевелилась еще несколько мгновений, болезненно осознавая, что его горячей и тяжелой ладони больше нет на ее талии. Девушка поджала губы, не пытаясь даже что-то сделать навстречу к нему. Алла сделала шаг вперед от него, когда в последний момент почувствовала макушкой, как его губы вытянулись в беззвучном прикосновении. Ей оставалось только гадать, что произошло и что он хотел этим сказать. Но сделать шаг к нему — она так и не захотела.       Молча, не оборачиваясь, девушка покинула комнату, оставляя парня в подавленном состоянии. «Прости, Милла, я тебя подвел», - ругал себя Илья, пряча в карманах брюк руки, и ушел, как он это делал всегда после задания.        Только пить сегодня он не собирался.

***

      Воспоминания — единственное, что осталось у Богдана от Милены, даже на письма она не отвечала последние месяцы. Ее неприступный тон и горячее сердце будили в нем что-то противоестественное, противоречивое его безудержной любви к ее младшей сестре. Именно это и встало между ним и Аллой.        - Проходи, могу предложить чаю, - мягкий голос издевался над ним.       - Я бы не отказался... но не от чая, Мил, - он сделал быстрый шаг вперед, но девушка оказалась ловче: она уже проскользнула мимо него и исчезла в проеме, кокетливо вильнув бедром.       Богдан знал каждый уголок этой квартиры, но сейчас что-то изменилось в комнате, он скользил взглядом по каждому предмету, впиваясь взглядом в уже привычные очертания Милены и Ильи. Но заметить перемену не удалось, до тех пор, пока он услышал тихий голос за спиной:       - Красивая фотография, я знаю, - в нем, в этом голосе, сквозила ложь. Он чувствовал, как она ее ненавидит и этот снимок, и то, какие они на нем. Милена специально поставила ее, чтобы подчеркнуть, как она не зависит от Богдана, как не зависит от чувств к Илье, и как ей не нужно все, что он хочет ей сказать.       Он обернулся и впился в нее испытующим взглядом.       «Ты знаешь, на меня бесполезно так смотреть, не такое я выдерживала от тебя», - подумала она, оставаясь почти искренне-влюбленной в фотографию. «Ты же знаешь, что я тебе не верю», - мысленно подчеркнул он. Они знали мысли друг друга, им не нужно было говорить, и знали, на какой дистанции надо держаться друг от друга.       - Мне тоже нравится это фото. Ты на нем счастливая, - он соврал только в первой части фразы. На снимке Илья, без малого, влюбленно обнимал Милену, а она целовала его в щеку. Груц не знал, что этот снимок был распечатан и доставался из недр полок только в определенные дни: по надобности. - Ты меня позвала, чтобы почитать нотации?       - Конечно, - просто согласилась она, но в ее тоне засквозила ирония. - Я ведь только ради этого тебя приглашаю.       Романова это произнесла, а он заинтересованно вглядывался в ее лицо: «сарказм или честный ответ?» Это бесконечное напряжение между ними. Он знал, что когда-то она его любила до беспамятства, шла навстречу, прощала, но после предательства — не простила. И держалась в стороне. Он же всегда пользовался тем, что какая-то часть ее сердца питала к нему слабость. Но раз от раза, наивно полагая в уверенности своей теории, он сталкивался со стеной, непреодолимой преградой - нынешней ее бесконечной любовью: «Почему она любит только так? Почему она не способна дозировать свои чувства?»       - Я ведь могу и ошибаться, да? - в его хриплом голосе засквозил стаж курильщика и надежда. Она же и была противна Милене каждый раз. Она чувствовала, что для него — только развлечение. И то сиюминутное.       - Можешь, - холодно одернула его Милена, уходя за чашкой приготовленного для Богдана кофе. Когда она вернулась, он подпустил ее на максимально близкое расстояние, взяв чашку, только когда она подошла вплотную, и тут же поставив ее на предварительно опущенную фотографию, демонстрируя свое презрение и пренебрежение к ее чувствам.       - Хоть раз отдайся своим эмоциям, - тихо прошептал он ей, склоняясь к уху. Его дыхание соблазнительно щекотало ее, но она стояла перед ним, словно камень, едва находя силы, чтобы грубо не оттолкнуть его.       - Перестань размениваться, это... - она гневно выдыхала раскаленный ее чувствами воздух.       - Что это? - после паузы таки спросил он.       - Противно, - Милена выплюнула это мерзкое слово.       - А это? Это... будет противно? - Богдан склонился ниже и прильнул губами к разгоряченной коже на шее девушки. По ее телу пробежала тысяча мурашек, но ни одна их них не заползла ей в голову, чтобы затуманить сознание. Мила стояла и ничего не делала, просто терпела, пока он закончит свое каждодневное развлечение.       Всегда его губы скользили медленно, заставляя трепетать, а язык оставлял за собой язвочки пламени страсти. Каждый раз она таяла в его объятиях, ненавидя его, Илью, себя за свое предательство. Богдану она не могла простить того - что он каждый раз так предавал искренние чувства Аллы, себя - что позволяла и не находила силы сопротивляться, а Илью? За то, что он не замечал, как она может сводить с ума, как она может заставить сходить с ума по ней, но он видел в Милене только напарницу, толкая на такие ужасные вещи, как предательство. Только мысль о сестре ее отрезвляла и заставляла остановиться. И каждая редкая встреча Богдана и Милены заканчивалась неумолимой нотацией по отношению к его беспечности.       Но не сейчас, не снова. Впервые ему не удалось достучаться до ее угнетенной, непонятой страсти и жажды к любви. Всепоглощающей любви, которая поглощала ее, когда она была рядом с Ильей. Ее желание, ее чувства, ее любовь.       - У тебя есть хоть что-то «святое»? - ледяной тон стал ледяным ведром на его голову. Богдан резко отпрянул, смерив Милену ненавидящим взглядом. Парень медленно взял в руки чашку, демонстративно не отвечая.       Девушка уверенно стояла на ногах, уверенно смотрела в его зеленые глаза, отвечая своим ледяным и принципиальным противостоянием, словно вся эта страсть уже произошла, только в другой вселенной.        - Что ты под этим понимаешь? - выпалил парень.        - Аллу, Богдан, Аллу! - почти в надрыв молила Милена.        - Ты сама прекрасно знаешь, что мое сердце принадлежит ей. И люблю я только ее, - спокойно ответил Богдан, словно не было ничего запретного в его действиях.        - Так... не любят, - выдохнула Мила с презрением.        - А как? - усмехнулся парень. - Как ты - Илью? - он засмеялся, подчеркивая всю комичность этого утверждения. - Ну, если так, то я ничего неправильно не делаю.       Богдан пожал плечами, размашистым почерком расписавшись в своем ежедневнике унижений и оскорблений.        - Как она любит тебя, - процедила Мила. - И, поверь, теперь я сделаю все, чтобы она от тебя ушла.        Она подписала ему приговор сейчас этими словами, заставив парня побледнеть, а его лицо исказить от ярости. Ярости к ней.        - Она тебе не поверит, - снова слишком быстро и слишком наигранно.       - Поверит, - спокойно сказала Романова.        - Ты не расскажешь про нас, - в его глазах плескалась ненависть.       - Если понадобиться, то расскажу, - спокойный и размеренный тон.        - Она тебя возненавидит, - победно ухмыльнулся Богдан, решив, что именно это остановит Милену в ее решении. Но она их не меняет.        - Не больше, чем тебя, и простит, - не моргнув глазом и не выказав ни одной эмоции, проговорила Романова.        Глаза парня заскользили, забегали или запрыгали по ее лицу, ища хоть какой-то намек, что она врет или пугает его.        - Зачем это тебе? - Богдан сдался, не сводя взгляда с ее — пронизывающего.        - Она достойна большего, - готовая к вопросу, пробормотала девушка, опуская виноватый взгляд. За эти слова ей было стыдно.        - Большего? Это ты за нее решила? И какой же я, по-твоему? - хриплый уже разъяренный тон резанул ее слух.        - Богдан, я прошу тебя по-хорошему... - слабо выдавила Милена, не поднимая взгляд. - Оставь ее.       Парень склонился к ее уху и процедил, пропитывая каждый звук и вздох ядом:       - По-хорошему тебе будет только война, - и поставил чашку на снимок. Снова.       Милена только и успела, что проводить удаляющуюся спину. А Богдану никогда не хватало смелости признаться себе, что он не был всесильнее сестринской любви. Он только и узнал, что Алле ничего не было сказано о взаимоотношениях между ним и Миленой.       Уже на следующий день Богдан сел на поезд к матери.       Он стоял в нерешительности перед машиной, вспоминая последнее, что было связано с двумя дорогими ему девушками. Ни он, ни кто-либо другой не знали, что окажутся в подобной ситуации. Теперь он ехал назад, задаваясь лишь одним глупым, бессмысленным и бессильным вопросом: «Зачем я уезжал? Зачем я сбежал?»