Мы в игре

      Не хватает времени.       Дикая гонка наперегонки с часами, вот только времени не нужно есть и спать, и его не мучает лихорадка, в отличие от меня. Я загнал себя в какой-то изуверский режим дня: вечером – доза мерадорма, ничтожные шесть часов сна, а все остальное время жую кофейные зерна – отвратительная дрянь, и сердце от нее заходится, но иначе я рискую свалиться и уснуть прямо посреди улицы. Антибиотики держат песчаную язву в узде, но не более. Приступы накрывают в самое неподходящее время, словно у болезни действительно есть собственная воля, и она желает мне смерти.       Постоянно хочется есть, а денег едва хватает на сухари, и я, бакалавр Данковский, врач, светило медицины, снова иду убивать. Я хотел избавить людей от смерти, а теперь убиваю сам. Патрульные, хлопая меня по плечу, благодарят за помощь по очистке города от бандитов, подкидывают патроны или делятся пайкой, а я уже привычно перезаряжаю револьвер, и не чувствую ни ужаса, ни угрызений совести. Только усталость, голод и дурноту от песчаной язвы. Добровольная помощь ополчению. Убийство и мародерство. Как ни назови, у меня к этому явный талант, во всяком случае, больший, чем к исцелению страждущих. Похоже, я выбрал не ту профессию.       Запах твири везде. Эта проклятая степь сводит с ума меня, как свела уже весь этот город. Здешней чертовщине место в детской сказке. Колдуны, мары-людоедки, какие-то идиотские запреты на пролитие крови всем, кроме знахарей.       Таких, как Бурах. Они называют это «менху». Ему проще, он местный, для него эти кровавые мифы и запутанные обряды привычны, естественны. Он варит какие-то зелья, и, самое смешное, они работают, и работают не хуже, чем феромицин и лучшие иммунокорректоры. Я уже готов поверить, что Бурах сварит, наконец, свою панацею и спасет всех – а я не смогу, нет сил, и мой прославленный аналитический ум тут не поможет.       Выхожу в степь послушать твирь. Я все-таки слышу ее шепот, ее песню, хотя боялся, что разучился за годы странствий. Ложусь в пряные травы, вдыхаю их аромат. Он успокаивает.       Этот Данковский сначала мне не понравился. Надменный такой франт – чисто выбрит, щегольское пальто под змеиную кожу, саквояж, терпкий запах одеколона. На меня смотрел не то как на дикаря, не то как на маньяка… сам субтильный, кость тонкая, но видно – в драке опасный. Девушки, должно быть, от него без ума. Слухи ходят, сама Мария Каина, будущая Хозяйка, отдала ему свое сердце…       Да, сначала я был уверен, что от него не будет толку. А сейчас начинаю уже надеяться, что он что-нибудь придумает, придумает, как остановить мор. Сидеть и ждать от него решения я, конечно, не собираюсь, у меня свой долг, а менху грех за чужой спиной прятаться. Но все же легче, что не один я с язвой схватился.       Я вижу линии. Вижу, что друзьями нам не стать, а судьба нас и вовсе толкает врагами быть, но судьба судьбой, а свободу воли у меня ничто не отнимет. Я не хочу с ним воевать.       Твирь тихо шелестит вокруг… степь, дай мне свою силу, дай мне свою мудрость, мать Бодхо, не оставь сына своего – шепчу привычные слова, глажу пальцами жесткие стебли, касаюсь губами теплой земли. Мне не привыкать жить впроголодь и не спать сутками, а он-то как держится? На гордости пополам с отчаянием… были бы деньги, было бы время – я пригласил бы его преломить со мной хлеб, сделал бы настойку – из той травы, что по линиям сладким огнем проходит, дух укрепляет, тело освежает. Попросил бы дружбы по всем правилам, как в степи заведено.       Что за мысли? Странно, право слово… недели не прошло, как я его знаю, недели не пройдет – так либо умрем все, либо, если справимся, уедет он в столицу, а я здесь останусь, на мне долг менху и долг сына…       Вот теперь на мне и невинная кровь. На нас. Бурах вскрыл несчастную танцовщицу, словно коровью тушу, вскрыл, выполняя мою просьбу… и теперь в глазах местных он снова маньяк, Потрошитель, кровавый кошмар. А ведь он, по сути, гуманнее меня… внешность обманчива. Сильный, кряжистый, с тяжелым лицом – мясник мясником. Но нет, хирург… и жрец. Гаруспик.       Что же он не выходит у меня из головы… нашел тоже кем восхищаться. Здесь такие люди живут: Стаматины, гениальные архитекторы, Хозяйки – меня, материалиста, заставившие поверить в то, что ясновидение существует… А все же Бурах удивительнее всех.       Я уверен в нем. Он создаст свою панацею. Против него Каины, Сабуровы, даже я, наверное, против него – а он не сдается. Он свободен. Я так гордился своими принципами, а теперь раз за разом поступаюсь ими… а он делает, что считает правильным. Кто я в его глазах? Или только моему уязвленному самолюбию чудится насмешка в его уважительном обращении ко мне? «Ойнон»…       Он говорил, что хотел бы быть мне другом. Но как? Времени нет. Мы останемся незнакомы… скорее всего, мы умрем вместе с этим городом, умрем в один день, хотя жили недолго и несчастливо. Что за странные ассоциации? Впору счесть, что этот знахарь околдовал меня…       О мать Бодхо! Суок затуманила мои мысли, смутила меня – или ты указала мне линию линий? Сегодня я снова встретился с Даниилом, и меня кровь позвала: он говорил, а я не слушал, смотрел на его губы и не решался и вздохнуть. Ах Ева, девчонка с томными глазами, утонченная Ева, статуэтка белого золота! Я смеялся над тобой, а теперь завидую – ты свои линии связала с его, сетью опутала, мне ни шанса не оставила…       Некстати ты приехал к нам, Даниил, поперек моего пути свой путь проложил. Некстати я тебе в глаза посмотрел. Но знай, я не сдаюсь. Будет тебе панацея. Отец великим менху был, и мне таким завещал быть. Ради его памяти, ради души своей да ради тебя сделаю то, чего никто не сделает.       Не будет у нас времени ни на взгляд, ни на слово, ни на касание, теперь ясно вижу. Да и разве к добру было бы? Нам бы насмерть схватиться – вот чего судьба хочет. Может, и схватимся. Ты же город мой растоптать хочешь, бакалавр, ради будущего холодного чуда, ведьма Мария тебя ведет, как слепого… Жизнь-то она вот, в настоящем, простая да кровавая, но правдивая, а это математическое безумие, Башня, Многогранник – бумага или зеркало – всего лишь мнимость. Мало ли ради светлого будущего было крови пролито? Утопия недостижима. А я хранить этот город клялся: сердцем и кровью.       Запутался я. И где взять нож, чтобы от этих пут освободиться? Может, ты скальпель одолжишь свой, ойнон? Может, твой ум, что острее всех лезвий, отделит дурное от доброго, судьбу от случая?       Что со мной? Или от жара и стресса я брежу? Почему ты так смотришь на меня, Артемий? У тебя расширены зрачки, на лбу испарина. Ты болен? Но я почему-то не решаюсь коснуться твоего лба, почувствовать этот жар. И вроде нет ничего странного в том, что я тревожусь о твоем здоровье, но ведь не долг врача заставляет мое сердце так биться? Бред, бред!       Я давно разучился смущаться. Да и умел ли? А теперь отвожу глаза…       Ты силен, очень силен. Как бык. Местные помешаны на быках… шаманство, дикость, каменный век! Ответь мне, знахарь, неужели все эти сказки – правда?.. Ответь, твоему голосу я поверю.       Я проиграл. Не успел. Не смог… конечно, ты победил меня, бакалавр. Я узнал, кто убил отца, я принял наследство, я сделал панацею, но я проиграл – на всех ее не хватит. Этот выкормыш Суок Александр Блок разрушит мой город.       А Мария все же сумела подчинить тебя, Даниил. Ты теперь тоже бредишь Многогранником, словно это детище сумасшедшего архитектора дороже нескольких тысяч жизней…       Я не надеюсь, что ты откажешься от своей мечты ради моего долга. Ты не согласишься повергнуть Башню, открывая путь крови Великого Быка. Но все равно приходи.       Я нашел источник степной чумы. Но уничтожить это здание? Равное которому никто уже не создаст, даже сам Стаматин, утопивший свой талант в твирине? Нет. Город уже не спасти. Мертвая кровь отравила его, и никакой панацеи не хватит. Прости, Артемий…       Я думал, что смогу сказать ему это. Думал, что убежден в своей правоте, как всегда. Но когда Бурах заговорил о том, что нашел способ сделать много панацеи, целый океан – хватит исцелить весь город… я дрогнул. И пообещал протащить на последний совет и его. Инквизитор решит, кто из нас прав.       Мне предстоял последний обход, проверить, все ли живы из пресловутого Круга Приближенных, впрочем, я успевал – в этот день город вдруг очистился, словно болезнь действительно была разумной тварью и притаилась, стараясь сбить нас со следа. Но что-то удерживало меня. И ведь я не собирался ничего говорить Артемию. Признать вслух то, что он победил? Его власть надо мной? Ни за что!       Но и уйти просто так… я тоже не мог.       Я снял перчатки, протянул руку и, наконец, коснулся его лба. Прохладного, чуть влажного. Словно невзначай мои пальцы коснулись и волос – коротких и жестких. Он не узнает, зачем я сделал это… пусть думает, что я перестраховываюсь, ища симптомы. Мы испробовали панацею на себе, и она сработала. Этому нет никакого логического объяснения – она просто работает.       Какое бы решение ни приняли Блок и Лилич, завтра я уеду. Я сыт по горло этой степью, этим городом и всеми его жителями. Кроме тебя, гаруспик – насытиться тобой я не смогу и не решусь. Но лучше голодать, чем отравиться, а ты – яд, Артемий, наркотик… как твирин. Мне нельзя попадать в зависимость. Бой со смертью не выигран, надо отстраивать «Танатику» заново… у меня слишком много дел.       Я долго, с ненужной тщательностью, натягивал перчатки, перебирал в саквояже шприцы, бинты, таблетки. От чего я отказываюсь? Не хочу и думать. От долгих бесед, дискуссий, споров с тобой. От возможности быть твоим учителем – и твоим учеником. От переживаний и чувств, что были мне чужды. А может быть, всего лишь от твоего брезгливого удивления – откуда мне знать, чем ты сочтешь мой порыв?       Сейчас он спросит, почему я медлю…       Следовало бы упасть тебе в ноги, обнять колени. Я не думал, что ты можешь быть так великодушен. Впрочем, нет, тобой движет не великодушие, а честность. Эмиссарам Властей должна быть представлена вся информация, какая есть. Не удивлюсь, если ты обеспечишь присутствие на совете и Клары…       Нет, Даниил. Валяться в ногах я не буду, даже у тебя.       Болезни во мне нет, не бойся – зря проверял, нет ли у меня жара. Я тоже хотел бы коснуться тебя, но повода нет. Да и не хватит мне дозволенного… обнять бы тебя, почувствовать, правда ли так гибок твой стан, как кажется. Так ли гладка кожа. Мне бы лишний день времени и твое согласие – я бы всю усталость, всю боль твою снял бы. Соскучились мои руки по целительству, в крови по локоть. А вот, чувствую, взялся бы за тебя – вспомнили бы они, что для жизни, а не для смерти выучены.       Но ты уедешь, а я останусь. Даже если город падет, мой дом – степь. Мой талант не для столичных институтов, хоть и не зря отец меня туда посылал. А твой талант не паре племен, всем людям нужен. Разные у нас дороги.       Я и думать стал, как ты! Рассчитывать, взвешивать, оценивать перспективы… нет уж, настолько ты меня не подчинишь, Даниил! Я не знаю, что будет, если я крови своей послушаюсь. Оскорбишься, посмеешься, плечами пожмешь? Воля твоя. А все же попытаюсь…       Я спросил его, когда он уезжает. Он ответил, что завтра.       «Останешься ли еще на один день, если я попрошу тебя, Даниил?»       Он замер и уставился на меня едва ли не с ужасом.       Останусь ли я? Да он смеется надо мной! Словно прочитал мои мысли.       Если будет где оставаться, конечно. Мало ли как поступит Блок. Но даже если город не будет разрушен…       А ведь если я уеду, ничего ему не сказав, это будет трусливое бегство. Якобы ничья, а на самом деле – поражение. Вот так я и научусь проигрывать. Отдам Многогранник, сбегу от выяснения отношений… и уже, конечно, никогда не восстановлю «Танатику». Как я смогу победить смерть, если проиграю смертному?       Но – осторожнее! Ведь все мои мечты и метания вполне могут обернуться просто и пошло. Перепьемся твирина, ляпну что-нибудь двусмысленное, а он не бить мне морду кинется, а возьмет и воспользуется ситуацией. Со всей простотой степных нравов: дают – бери, бьют – беги. Он тоже ведь не железный, перенервничал, вымотался… и быть мне усладой похоти или средством от стресса. Нет. Этого я не хочу.       Но что я так о нем? Он-то, пусть и выглядит, будто не умнее мясников и не человечнее бандитов-бритвенников, не мясник и не бандит. За этим грубым лицом – недюжинный ум, в этом мощном теле – душа если не поэта, то жреца.       Я посмотрел ему в глаза. Забавно, у него тонкие, будто выщипанные брови. С его тяжелыми чертами и трехдневной щетиной смотрится странно. Да уж, что бы я в нем ни нашел, это – не красота…       «Если попросишь – останусь».       Я не ждал, что он вернется. Вернется так быстро, вернется, будто из горнила боя – шатающийся, бледный, с остановившимся взглядом. Он рухнул бы на пол, если бы я не поддержал его.       Я решил, что случилась катастрофа. Взбунтовалась армия. Или ферзи поубивали друг друга. Или пришло известие, что эпидемия прорвала кордоны и распространяется по всей стране. Даниил вцепился в меня.       «Все вранье, – произнес он. – Все – вранье…»       Кажется, я спросил, что случилось. Или что с ним.       И он заговорил. Сначала мне показалось, что он бредит. Потом – что он имеет в виду какую-то особо гнусную интригу. И даже начал доказывать ему, что игры властей предержащих – не повод сложить руки, что наш долг – спасти как можно больше жизней, мы – врачи, в конце концов… его смех заставил меня замолчать.       «Ты не понял, это не метафора. Мы в игре. Мы действительно куклы, Артемий. Я. Ты. Все».       Что случилось с тобой, Даниил, за эти два часа, что мы не виделись? Кто тебя, ученого, аналитика, скептика заставил поверить в этот бред про игрушечный город, про надоевших кукол? Тебя опоили? Загипнотизировали? Мне страшно смотреть на тебя…       Но нет, ты справишься, ты должен справиться. Смотри, Даниил, вот я перед тобой. Разве я не человек? Разве не струится кровь моя по жилам, не бьется сердце, дыхание не поднимает грудь? Разве руки мои не жаждут касания? Разве глаза не смотрят на тебя?       «Я не пойду на совет. Это бессмысленно. Все мои мысли, стремления, открытия – ложь. «Танатики» никогда не было. Никогда не было, как и меня самого».       И тогда я ударил его по лицу.       Зачем я пришел к нему? Или ждал, что он поможет мне? Такая же кукла. Игрушка.       Я думал, я человек. Мне даже казалось, что я влюблен в тебя. Вот идиот! Мной играли, тобой играли, нами играли… я – пустая оболочка, в которую буйная фантазия поместила суррогат ума и чувств. Какая мерзость.       Я бы не поверил словам. Но я видел реальность. И теперь ясно понимаю, что вокруг меня – декорация, грубое подражание, домики из песка и тряпичные куклы вместо людей. И это было моей жизнью?! И я оказался настолько глуп, что не заподозрил ровным счетом ничего? Настолько наивен, что верил в свободу воли?       Я ничего не решаю. Разрушить город или разрушить Башню, разрушить все или сохранить все – какая разница, если речь идет о песочнице, в которой играют детишки? «А давай, будто мор кончится сегодня». «А давай, будто панацея работает». «А давай, будто он решит, что всему виной Башня». «Давай».       Не хочу. Ничего не хочу, все равно. Даже умереть не хочу – кукла и так неживая.       Просто побуду с тобой немного…       Он дал мне пощечину, видимо, думая, что я в истерике и удар приведет меня в чувство. Рука у него оказалась тяжелая. Но мне не помогло.       Я поднял глаза.       «Ты пойдешь на совет, – сказал он. – Пойдешь и примешь решение!»       Это так важно для тебя, Артемий? Вот в чем твоя сила. Я подчиняюсь фактам, а ты найдешь свою свободу и в несвободе. Если бы тебе сказали, что ты кукла, ты бы сказал: «Что это меняет?» Если бы тебе сказали, что твоя жизнь – фальшивка, ты бы сказал: «Нет, это не так».       Я так не могу.       Хорошо, я пойду на совет. Отдам право решать тебе.       Но почему даже теперь, когда я знаю, что ты – лишь кукла, мне хочется взять твои руки в свои, прижаться к ним губами?       В какие извращенные игры играют дети…       Даниил сидел на дальней скамье, уронив голову на руки. Когда мы вошли с ним в собор, он подошел к Блоку и тихо сказал, что принял решение в мою пользу, и что я сейчас предъявлю доказательства. Потом отошел, сел и с тех пор даже не пошевелился.       Аглая едва сдерживала улыбку торжества. Пожалуй, я мог бы рассчитывать на ее благосклонность. Она не менее умна, чем Даниил. Так же самоуверенна и высокомерна. И красива той же красотой: черные волосы, яркие карие глаза, чистая кожа. Будь мое сердце свободно, я пригласил бы Инквизитора Лилич отпраздновать нашу победу. Но сейчас я едва замечал ее.       Ты обещал мне день, Даниил. Потом уезжай, если хочешь. Мне ничего не нужно.       Кого я обманываю?.. Мне нужно: мне нужен ты, я изведусь, не видя тебя, не зная о тебе. Ты вырвешь и увезешь с собой узлы моих линий. Ох, Даниил, знал бы ты, насколько ты мне нужен. Мне дышать без тебя тяжело. Мать Бодхо, удержи меня от бесчестья: вот, он не в себе сейчас, я мог бы воспользоваться его слабостью, предложить забыться, опоить, обмануть…       Нет, нет, только не так. Не думаю, впрочем, что сбудется. И в любом случае ты не согласишься остаться со мной надолго. Я тоже не смогу поехать с тобой, пока не будет другого менху для моего города…       Ох, о чем я! Будто ты уже согласен… Как бы я хотел этого… представляю все время, как ты, обнаженный, подо мной, тепло твоей кожи, твое дыхание. Как я бы ласкал тебя – никто не сможет так, как я, знающий линии, лишь Травяная Невеста превзошла бы меня.       Я выполнил долг, отец. Но что мне делать теперь?       Он схватил меня за плечо, силой развернул к себе.       «Ты обещал остаться на день, ойнон».       У меня было слишком мало сил, чтобы возражать. Мне бы бежать, спасая свою жизнь, но зачем? Пусть до меня доберутся Каины или Стаматины, у которых я отнял будущее. Или не доберутся? Детишкам надоест эта глупая игра и они унесут всех кукол, сложат в сундук.       К нам подошла Клара. Она странно, отрешенно улыбалась.       «Тебе нужно чудо, бакалавр. Только чудом неживое становится живым. Но я не буду творить для тебя чудеса».       Артемий заступил ей дорогу.       «А, я вижу. Забавно. Но этого недостаточно. Попробуй, гаруспик – и убьешь, потому что не знаешь, как иначе. Лучше откажись…»       И отправилась прочь. Ее слова вдруг дошли до меня: выходит, она знает? Знает, что мы – куклы?       Я зачем-то спросил, о чем она. Артемий отвел глаза. Когда он смотрит в сторону, у него совершенно преступная физиономия. И эта манера двигать челюстью…       Вышла и Мария.       «Ты пожалеешь», – бросила она не то мне, не то Бураху.       Я уже пожалел. Причем куда сильнее, чем ты можешь себе представить, Хозяйка.       Она уже уходила, как вдруг развернулась. Ее брови поднялись, словно в удивлении, потом она прищурилась… и нехорошо засмеялась.       «Посмотрите-ка, два идиота. И оба, главное, не понимают. Видела бы мать, кому мы отдали право решающего голоса!»       Потом Артемий зачем-то извинялся передо мной, что не может пригласить меня в дом своего отца. Наверное, он имел в виду какие-то степные законы гостеприимства. Мне было все равно, где провести обещанный день. Но провести его с Артемием, наверное, будет лучше, чем как угодно иначе. Как неправильно сбываются мечты. Ведь не знай я правды, этот день стал бы самым странным в моей жизни. Я потом долго вспоминал бы его… даже если дальше двусмысленных речей не пошло бы. Мы бы пили, говорили… улыбались друг другу. Я запомнил бы каждую минуту, каждый твой взгляд.       Что-то во мне еще осталось, гаруспик. Но уже не по-настоящему. Какой смысл мечтать о тебе, если ты – кукла? Тряпичная кукла, набитая соломой… Какой смысл мне вообще мечтать, если я – такая же кукла?       Разговор не клеится. Все твои мысли заняты этим проклятым откровением, что ты получил так некстати. Я не могу тебя разубедить. Ты говоришь, что видел «настоящую реальность», после которой странно и думать так о том, что окружает нас. Что же ты видел? И что теперь можно сделать?       Тебе нужно расслабиться, но я не решаюсь предложить тебе свою помощь. Я мог бы посмотреть линии твоего тела, расправить их, снять усталость и боль… но сумею ли я остаться врачом, если коснусь тебя? Я не хочу, чтобы ты подумал обо мне дурно.       Пью, а решимости в рюмке не нахожу. Я тоже вымотался. Но я торжествую победу, а ты – ты переживаешь поражение. Ты говорил мне когда-то, что пустишь пулю себе в лоб, если проиграешь. Я надеюсь, ты это говорил не всерьез?       Я сказал ему, что знаю его недолго, но знаю другим – бойцом, не признающим слабости. Что сдаваться он не должен, что мы победили песчаную язву, а значит, можем одержать и другую победу. Он только глядел на меня…       Слов не хватает. Их никогда не бывает достаточно.       Я посмотрел на Даниила и вдруг ясно увидел узел линии, связавшийся не к месту. Подвывих правого лучезапястного сустава – наверное, от отдачи револьвера. Непривычны твои руки к оружию, ученый… потянулся я, перчатку с его руки снял, пальцы вокруг узла сомкнул, как следует. Какая узкая ладонь, в моих руках – словно девичья. Он даже не удивился.       Все-таки что-то есть в этом степном мракобесии. Ведь не вправляют так подвывихи. Но ты нащупал какие-то точки, нажал, погладил – и все мигом прошло. Даже жаль, что так быстро, а я и не решился твою руку удержать.       «Позволь уж, сделаю, что должен… Сними плащ, Даниил».       Вот и пришлось раздеться перед тобой – но как пациент перед врачом. Хотя… мы празднуем твою победу. В твоем убежище, вдвоем. Пусть не при свечах, но при живом огне, и спиртного выпили не одну рюмку. И пальцы твои так нежны. И смотришь ты…       Неужели?.. Пусть даже взаимность мне почудилась, не важно, так как вся жизнь наша – ложь, игра, постановка. Я понял, о чем говорила Клара. Конечно, ты убьешь, исцелив. Ты вернешь мне решимость, а ждать чуда я не буду, и милости от Властей мне не нужны. Жаль, если это принесет тебе горе, но быть куклой остаток жизни даже ради тебя – не смогу, не стану. Я или выигрываю, или проигрываю окончательно. Сегодня последний день. Последняя ночь.       Когда он, прищурившись, взял меня за шею, желая расслабить сведенные мышцы, я поднял руки и обнял его за плечи. Притянул к себе, запрокинув голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Его руки ослабели, скользнули по моей шее, поднялись к щекам, огладив… он смотрел на меня, не моргая. Давно я не ждал так поцелуя. Если ты тоже хочешь этого, Артемий…       И он склонился ко мне, коснулся губами губ. Я не думал, что он может быть так нежен. Будто вела его не похоть, не страсть, а что-то другое, древнее, как степь… я вдруг почувствовал, как он устал, словно наши ощущения на миг смешались.       Мы так и не разделись полностью, лишь до пояса. Он увлек меня на свою постель, не прекращая этого странного, завораживающего обряда – продление линий. Сколько в его прикосновениях было любовной ласки, сколько – целительства? Я не хотел и знать. Я чувствовал, что мое тело вновь становится сильным, здоровым, сознание – ясным. Артемий же уставал все больше, словно переливал в меня остатки своих сил. Он тяжело дышал, на коже выступил пот, глаза его закрывались сами собой.       «Поспи немного», – сказал я, когда он без сил опустил голову.       «Слишком устал… прости, Даниил».       «Ничего страшного».       Я поцеловал его в последний раз. Хорошо, наверное, что мы так и не стали любовниками. Это было бы и пошло, и жестоко. Артемий моментально провалился в сон, обняв меня одной рукой, грея дыханием мое плечо. Я выждал немного, осторожно освободился из-под его руки, встал. Хотелось еще побыть в его объятиях, но даже на это не было времени – я должен был успеть совершить все задуманное до его пробуждения.       Я проснулся от какого-то смутного сна. Вслепую провел рукой по постели, хотя чувствовал уже, что один. Мать Бодхо, а было ли?..       «Даниил?»       Я сел на кровати, и мой взгляд упал на сундук. Какие-то склянки, пузырьки, кошелек… скальпель… исписанный лист. Письмо.       «Артемий!       Больше всего я жалею, что мы не узнали друг друга раньше. Тогда у нас было бы время. Я восхищаюсь тобой. Почему-то не думал, что это взаимно.       Но с тем, что мне открылось, жить невозможно. Видеть всех вокруг куклами, чувствовать себя куклой – безумие.       Я не хочу так, по капле, терять себя. Меня всегда пугало только одно – сойти с ума. И вот, именно это и грозит мне. Лучше уйти в здравом уме и твердой памяти.       Спасибо тебе за эту ночь.       Прощай.

Твой, Даниил»

      Я выскочил из моего убежища как спал, в одних штанах, было не до сентябрьского ветра. Кинулся в город. Подбежал к первой попавшейся прохожей – девчонке. Не знаю, как она меня не испугалась.       «А вы не слышали, мастер Бурах? Он застрелился сегодня ночью… написал, что виной всему – Власти… Хозяйка Мария слегла, говорят, от горя, бедненькая…»       Мне словно нож воткнули в горло.       «Что с вами?»       Зачем ты сделал это, Даниил? Зачем?       Поздно спрашивать. Некого.       Я шел обратно, по спасенному нами городу, желая только одного – вернуть время вспять. Если бы я знал, не позволил бы тебе пойти на встречу с Властями. Хоть силой удержал бы. Если бы я знал…       Две потери подряд. Отец и ты. Зловредная Суок отняла вас у меня так быстро.       Мы не успели почти ничего, Даниил.       Не хватило времени.