Закладки

Его хриплое, сбивчивое дыхание, руки, липкие от чужой и собственной крови — всё это напугало Мадару. Ярость поднялась в нём подобно океанской волне, невыносимо холодная, но такая горячая, прожигающая, что взгляд, мгновенно затуманившийся, утратил чёткость. Фигуры Матобы и исполинского в своих размерах, дикого, обезумевшего аякаши за его спиной растеклись единым чернильным пятном. Яркой точкой остался лишь пылающий наконечник стрелы, направленный в сторону разгневанного телохранителя. Сейдзи пропустил момент, когда Мадара исчез из поля зрения. На секунду, на долю секунду его сковал страх — ещё никогда прежде он не видел кошака таким обозленным, пусть уже не раз вставлял ему и Нацуме палки в колёса. Стоило признать, что план по использованию мальчишки в качестве приманки провалился с треском, да и жаль было немного, не хотелось, чтоб он помер. Но теперь, мазнув взглядом по ране на его худой груди и ошметкам алеющей ткани, надежда показалась главе клана пустым звуком. Мадара напал со спины. Тихо, даже грациозно приземлился, спружинив на лапах, разинул пасть и клацнул зубами на том месте, где мгновением ранее стоял Матоба. Новоиспеченный слуга, в десять метров ростом, успел оттолкнуть хозяина, зубы пришлись на его ватный, колышущийся бок. Аякаси взвыл, а Мадара дёрнул, отрывая кусок. Брызнувшая кровь заляпала морду. Сейдзи приземлился на ветку дерева, неловко ухватившись за ствол. Коленки дрожали, разорванные печати и слуги с перегрызенными глотками — ни на что не годны. Где-то в южной части леса, отбиваясь от переполошенных демонов, его подчиненные, которым сейчас должно находиться рядом и защищать господина. Но их нет. А Мадара, озверевший, обезумевший, с горящими дьявольскими глазами и испачканной алым мордой — здесь. — Ня…нко-сенсей… Нацуме хрипел, в горле булькала кровь. Изорванная рубашка никуда не годилась. Единственной мыслью в его голове была невозможность объяснить произошедшее Токо-сан. Вспоров пальцами сырую после дождя землю, он запрокинул голову. Янтарные глаза распахнулись от ужаса. Нечетко, но он видел своего телохранителя. Его облик пугал, знак на лбу ослепительно пылал, а вокруг чернели кляксы чьей-то крови. — Сен…сей… Нянко-сенсей… — звал он снова и снова. Тихо, почти шептал, каждое слово отзывалось невыносимой болью. Он чувствовал, как толчками выходит из его тела кровь, ещё теплая, и пар от нее поднимается в холодный вечерний воздух. — Не надо, давай уйдем, сенсей. Мадаре подобало рявкнуть нечто вроде: «Сначала разорву этого грязного ублюдка на части», — но стоило поймать взгляд человеческих глаз, как разум пересилил животный, истинно звериный инстинкт. И белая тень, метнувшись в противоположную сторону от дерева, на котором скрылся Матоба, окутала собой раненного мальчика. Сейдзи устало скользнул спиной по стволу. На губах — привкус железа, лоб расчертила алая полоса, а потом в голове раздался голос: — Не думай, что сможешь спрятаться, человек. Тонкие пальцы Хиноэ дрогнули, когда Мадара, коснувшись лапами земли, осторожно, бережно опустил Нацуме на траву. К горлу подступил колючий комок. Никаких вопросов, четкие, выверенные движения. Тонкий, едкий запах горьких трав и посторонних примесей, что в составе яда. Главное — остановить кровь. Рана не смертельная, она скорее духовная, чем физическая, но боль ощущается в разы сильнее. Потому все ее действия крайне деликатны. И не смущает напряженный, измученный, взволнованный и одновременно настороженный взгляд Мадары. Он здесь, он рядом, толстым котом перекатывается с лапы на лапу и на удивление молчалив. Когда Хиноэ, потирая виски, отправляется к озеру за чистой водой, Нянко утыкается холодным носом в худую шею, вдыхает аппетитный человеческий запах и так замирает, засыпая, греясь и делясь крупицами тепла. Он опять упустил удачный момент, ведь Тетрадь, без присмотра и охраны, лежит дома. Но это подождёт. Человеческая жизнь — миг в сравнении с долгим, мучительно одиноким существованием аякаси, а потому он подождёт, ведь на ужин ароматная темпура.