Без ума

Затапливающий пространство подвала тяжелый, вязкий воздух просачивался в легкие с еще большим усилием, и виной тому был безудержный жар окутывающего одеяла, дополняемый близким присутствием чужого тела. Сонмин сам загнал себя в эту ловушку, грозящую в любой момент заставить его задохнуться. Не желая сталкиваться с парой блестящих глаз и нарушать им же подаренное состояние спокойствия, он боялся даже перевернуться на спину, а потому мучительно терпел становящееся крайне дискомфортным пребывание в одной позе. Спустя несколько минут нахождения рядом с похищенным и ощущения добровольно положенной горячей руки на свою, Кюхен перестал вздрагивать в коротких рывках дыхания и слегка ослабил отчаянные объятия, по силе которых казалось, что Мина отнимут у него в следующий миг. Он действительно чертовски боялся потерять любимого человека, и этот всеобъемлющий страх опустошал, выбрасывал из тела кровоточащую незаживающими ранами душу, оставляя острыми когтями глубокие следы на хрустально-хрупких нервах. Лишь бы не выпускать парня из объятий, Кю был готов терпеть, что угодно: и невыносимую жару, и непрошеные душащие слезы, только бы не показать своей слабости. Даже если бы каждый вдох сопровождала яркая вспышка боли, обвивая руками желанное тело, он бы все так же терпел просто ради того, чтобы невесомо прикасаться губами к шее. Ощущение руки, бережно сжимающей кисть, успокаивало безумный ритм сердечных ударов и одновременно заставляло тихо умирать от переизбытка эмоций. Сонмин буквально чувствовал каждым сантиметром тела, как похититель то полностью расслаблялся, то, словно ожидая внезапной угрозы, крепче прижимал жертву к груди. Но какой бы странной ни была смесь неразделенной любви и панического страха, настойчивые прикосновения Кюхена вдруг стали насколько осторожными и трепетными, что похищенный невольно поддался их воздействию и медленно провалился в слишком глубокий для такой сложной ситуации сон. Палящее солнце нещадно било в окна, заставляя щурить глаза в попытке убежать от яркого света. На крайне слабых ногах, с трудом держащих тело, Мин подошел к источнику раздражения и принялся задергивать шторы. Плотные темные ткани с усилием перемещались по линии карниза и тяжелым покровом ложились на окна, спасая парня от палящих лучей и невозможного по силе чувства стыда, словно сквозь стеклянную призму кто-то мог наблюдать за ним и безжалостно укорять в содеянном. В груди неприятно щемило, отчего каждый вдох оказывался настоящим испытанием. До боли знакомая комната буквально расплывалась перед глазами, вызывая убийственную головную боль, стреляющую между висков. Туманный взгляд зацепился за широкую полку, сплошь усеянную тяжелыми книгами, которые Сонмин мог с легкостью узнать по разноцветным торцам даже в таком состоянии – университетская литература, материал для диссертации. Трясущиеся руки без разбора схватили одно из изданий в надежде отвлечься от охватывающего чувства вины и ненависти, растекающегося в крови, уходящего по венам к самому сердцу, грозясь разорвать несчастную мышцу на клочки. Нервными движениями Мин листал книжные страницы, пытаясь прочесть хоть пару строк, но печатные слова, как по волшебству, мгновенно выцветали, оставляя бумагу девственно-белой. Паника сомкнулась на горле, и парень чуть ли не вырывал страницы из переплета, пока до слуха не донесся шум тяжелых шагов, приближающихся к двери. На короткое мгновение сердце замерло в груди, так до конца и не разжавшись в ударе, но со звучащим за спиной новым шагом принялось набирать темп, становясь похожим на обезумевший механизм, должный в любой миг разлететься на болты и шестеренки. Сонмин поднял взгляд, заслышав скрип открывшегося дверного полотна, и в отражении настенного зеркала увидел стоящего в проеме Канина, вытягивающего на лице поистине зловещую улыбку. Книга неподъемной ношей выпала из ослабших рук и, соприкоснувшись с полом, словно стеклянная, со звоном разбилась на сотню острых осколков. - Не судьба дописать диссертацию? – сопровождаемые тихим смехом слова заставили резко обернуться, чудом удержавшись на ногах. Широким шагом Канин легко пересек комнату и, наводя холодящий ужас, подошел к младшему почти вплотную. Столкнувшись со взглядом предвещающих нечто страшное темных глаз, Мин отчаянно желал любым способом избавиться от присутствия этого человека, но, будто крепко обмотанное цепями, тело отказывалось двигаться. Ненависть огнем обжигала все внутри и смешивалась с бурлящим потоком внезапно вспыхнувшей во всем теле острой боли, но единственное, что мог делать парень, находясь под давящим взглядом, так это почти беззвучно произносить «уходи». Как завороженный, он повторял одно и то же слово, пока Канин вновь не залился тихим ехидным смехом. - Хочешь, чтобы я ушел, так проснись, – произнес старший, равнодушно пожимая плечами. – Ты спишь, Минни. Просто проснись. - Пожалуйста, Минни, проснись, – чужие руки крепко держали его за плечи и сотрясали тело, словно вытаскивая из той комнаты и сквозь толщу мрака возвращая к реальности. – Ну проснись же! – почти умоляющий, срывающийся голос заставил крайне нехотя и медленно поднять тяжелые веки. Образы неприятного сна уходили неторопливо, позволяя мыслям лишь постепенно просветлять голову. Мин через силу сфокусировал расплывчатый взгляд и с удивлением осознал, что крепко удерживаемый руками Кюхена сидел на матрасе и, казалось, мертвой хваткой цеплялся за ткань футболки похитителя, отчего колючее чувство онемения уже начало растекаться по тонким пальцам. Ошарашенными глазами брюнет скользил от груди официанта, где отчаянно стискивал одежду, к обеспокоенному лицу. - Что произошло? – осипшим, но слышимым голосом спросил Мин, наконец, выпуская ткань из побелевших пальцев. - Ты дергался во сне, стонал и хрипел, и я пытался тебя разбудить, – говорил похититель, нежно проводя руками по предплечьям, будто стараясь успокоить. – Потом ты стал кричать «уходи» и почему-то вцепился в меня… Тебе снятся кошмары? – Кю так внимательно заглядывал в бездну испуганных глаз, что жертве приходилось ежиться еще больше. - Всем иногда снятся кошмары. На минуту в помещении повисла тишина, в течение которой Кюхен крепко прижал брюнета к своей груди, на грани удушья стискивая в объятиях. Кошмар из прошлого, привычно терзавший Мина в темной чаще воспоминаний и снов, легко рассеялся подобно негустому туману, но кошмар, не покидающий его уже пятый день, продолжал стремительно расцветать в пугающей реальности. Как бы Сонмин ни надеялся, но каждый раз, приходя в сознание или просто просыпаясь, он находил себя в том же душном подвале, с течением времени становящимся все более мрачным. Руки, обвивающие тело брюнета, смыкались с новой силой, заставляя парня беспокоиться о целостности собственных ребер и вызывая желание срочно выпутаться из почти стальной хватки. Но в то же время, чувствуя дрожь в тех самых руках, слушая неритмичное дыхание и гул бьющих грудную клетку тяжелых ударов, в голову аспиранта приходила, казалось, совершенно ненужная, бесполезная мысль, гласящая о том, что кем бы ни был похититель, он действительно его любит. И этот факт вызывал странные переполняющие сердце эмоции, потому что Сонмин смело и не колеблясь мог сказать, что за жизнь длиной в двадцать четыре года его не любили ни единожды. Его предавали, бросали, а порой отвергали сразу, но еще никто не проводил пальцами по коротким черным волосам так, чтобы при всей неприязни, направляемой в адрес насильника, вдоль позвоночника крался далеко не страшащий холодок. Понять безумца не представлялось возможным, но одно Мин знал наверняка: о настолько беспредельном одиночестве он даже не читал в книгах. И, конечно же, Кюхена никогда не любили, даже не пытались создать призрачную видимость, даже не давали глупых надежд, вскоре лопающихся, как воздушный шар. За годы, проведенные в бессменной компании себя самого, и месяцы немого восхищения этого человека просто переполнило несказанное и несотворенное, грозящееся в любой момент перелиться за край словами и поступками. И это произошло: из объекта безграничного обожания, не ведающего своей истинной ценности, Сонмин превратился в жертву жестокого заключения в пространстве четырех глухих стен. А потому жалость, испытываемая парнем к похитителю, и отдаленное понимание преступных чувств граничили с абсолютным безумием. Первый раз в жизни Сонмин всем телом ощущал разрывающую чужое сердце любовь к себе, и он знал, что способен в полной мере заполучить это далекое чувство хоть в следующий миг: нужно просто обнять в ответ. Но это было тем же, что и испить до дна неподъемную чашу спиртного, не зная, подмешан ли к напитку смертельный яд. Этим простым жестом он мог спастись и в то же время собственноручно лишить себя жизни, а потому просто дождался, когда оковы объятий разомкнутся, позволяя спокойно дышать. - Уже утро, – нарушил привычное молчание Кюхен, отстранившись. – Я отведу тебя в душ. Согласно кивнув в ответ, Мин поднялся на ноги и последовал за парнем к лестнице. На миг в голове вспыхнула мысль воспользоваться подходящим моментом и, плюнув на все, напасть на преступника, но, словно услышав немые рассуждения, Кю резко обернулся и подозрительным взглядом окинул брюнета с ног до головы, заставляя последнего нервно сглотнуть. - Ты же будешь хорошо себя вести? – вдруг спросил официант. - А разве в последние дни я веду себя плохо? Вновь смерив взглядом уже достаточно крепко стоящего на ногах парня, Кюхен схватил его за руку и повел вверх по лестнице. Только чуть отойдя от последствий изнасилования, филолог решил не делать сомнительных попыток бежать из заточения, всякий раз при мысли о том, как мстительно ударяет похитителя по затылку, невольно вспоминая блестящие от слез глаза. Мин послушно шагал вслед за парнем, быстро приведшим его в ванную комнату, навстречу с бьющим по отвыкшему зрению яркому свету. - Сам справишься? – спросил Кю, сделав лишь шаг от двери и, получив согласный жест, добавил, покидая помещение: – Я скоро тебя заберу. Парню с трудом верилось, что его оставили одного вне подвала, но звук захлопнувшейся двери и поворот ключа в замке оказались слишком реалистичными. Конечно, сбежать отсюда он так же не мог, но доступ к предметам, вроде бритвенных лезвий и таблеток, хранящихся в зеркальном шкафчике, стал соблазнительно близок. Прежде чем стянуть с себя одежду и направиться в душевую кабинку, Сонмин вдруг подошел к тому самому шкафчику, за приоткрытой дверцей которого виднелась аптечная банка. Рука неуверенно потянулась к замеченному лекарству, и, преподнеся упаковку к глазам, Мин прочел под замысловатым названием никогда ранее не вызывавшее в нем никаких эмоций слово «снотворное». Под снятой крышкой банка оказалась наполненной круглыми таблетками почти до самых краев, и от этого сердце брюнета стало куда громче стучать по ребрам. В голове вихрем закрутилась шальная мысль, что Кюхен точно не отпустит его отсюда по доброй воле, и неизвестно, как долго мучиться в этой тюрьме ему еще предстоит, а вот внушительная горсть таблеток и вода в кране у него есть прямо сейчас.