symphonetic

don't hold your breath we're running in circles silence runs along phone lines i feel like i am swimming through pavements and then the dark throws me a lifeline DON'T HOLD YOUR BREATH/ATHLETE

Попробуй что-нибудь новое, говорили они. Депрессия не может длиться вечность. Отдохни от группы, отложи в сторону свою гитару, подумай. Тексты придут. С тех пор прошло уже полтора месяца. Текстов нет, и разбросанные по всей захолустной квартирке Чхве Сынхёна тетради пустеют, собирая пыль и выцветая в желтизну. Он медленно чахнет в очередном дне из пива и раскрошившейся в уголках глаз подводки, спит до двух часов дня и медленно умирает, пока во время одного из походов до холодильника за новой порцией выпивки не замечает мигающий на автоответчике красный огонёк. Бип. Сынхён, я тут ради тебя открыл книгу по самосовершенствованию (и это вообще не нелепо, думает Сынхён, закатывая глаза) и здесь сказано, что тебе стоит попробовать эту штуку, любовь. Она должна стать источником вдохновения или чего-то подобного. Это, кстати, точная цитата. Хочешь, дам почитать? Я никому не скажу. Бип. Эй, знаешь, я разговаривал с Джунсу, и он сказал, что ему лучше пишется, когда он гуляет по бабам. О, и он женат, так что, похоже, это не бессмысленный секс. Тебе надо выяснить ситуацию. Бип. Мой духовный наставник советует найти такого человека, с которым ты сможешь установить эмоциональную и физическую связь. СДЕЛАЙ ЭТО ПРЯМО СЕЙЧАС, У НАС ЗАПИСЬ ЧЕРЕЗ ТРИ МЕСЯЦА, потому что я в курсе, что за всё это время ты нихрена не сделал и прямо сейчас бухаешь на диване. ЕЩЁ СЛИШКОМ РАНО, ЧТОБЫ ПИТЬ. ИДИ ИСКАТЬ СВОЕГО ЧЕЛОВЕКА! Новых сообщений больше нет. Он хмурится и делает ещё глоток Джека Дэниэлса, потому что да, он дошёл до той стадии, когда хочется пить прямо из бутылки. Он слышал, что такое бывает во время нервных срывов. Спустя четыре часа от пустых страниц начинает жечь глазные радужки, и он задается мыслью: а что обычно надевают люди, чтобы заставить в себя влюбиться? Эта самая глупая вещь, что он слышал в жизни, но свои идеи у него закончились, а Гугл и вовсе не помог, если Сынхён, конечно, не планировал заявиться в клуб леопардовых трусах и обмазанный в масле, как свинья. К чёрту, думает Сынхён, пока решает, стоит ли ему хотя бы вытащить тоннели из ушей, и в итоге выходит из дома, не удосуживаясь даже переодеть свой траурно-чёрный наряд. Вроде бы, растрёпанные волосы всё ещё считаются сексуальными. Пробыв с две минуты в тумане из сигаретного дыма, скорченных тел и ослепительных огней, Сынхён едва не сбивает с ног парня с белыми волосами, с которым случайно сталкивается по пути за пивом. - Прости, - извиняется Чхве. Невысокий парень качает головой и, несмотря на разлитый по всей его тонкой майке коктейль, который он держал в руках, с лёту улыбается, не высовывая изо рта соску. - Ничего страшного, - говорит он с незнакомым Сынхёну акцентом, и голос его, кажется, звучит так правильно и при том неуместно в полном потных, дёргающихся тел помещении с низким потолком. Однако с другой стороны, у парня ослепительно-белые волосы и одет он в стиле рейва девяностых, глаза характерно густо накрашены, на шее неоновый чокер и по щекам рассыпаны блёстки, вырез у свободной белой майки глубокий настолько, что выше талии парня можно считать полностью раздетым. А ещё он беззастенчиво рассматривает Сынхёна, оценивающе сканируя его глазами с головы до ног, несильно закусывает нижнюю губу и улыбается снова. – Не стесняйся, ты можешь угостить меня другим напитком позже, - шепчет он Сынхёну на ухо, после чего вновь растворяется в толпе, не давая Сынхёну опомниться. Следующие час и шесть бутылок пива проходят безуспешно одиноко, за исключением нескольких подошедших к нему с предложением перепихнуться девушек явно не первой свежести (что не есть верный выход, хоть его мгновенные рефлексы и уверенны в обратном), Сынхёну хочется в туалет и он ковыляет до уборной. Покосив взгляд на яркие лампы того самого типа, что постоянно надоедливо жужжат, он было решает, что готов справить нужду в темноте, лишь бы их вырубили к чёртовой матери, как вдруг замечает вцепившегося в раковину блондина. Вжав голову в плечи, он тяжело дышит, весь такой душисто-потный и угловатый. Нуб. - Сильно вштырило? – тянет Сынхён и включает кран. Блондин свирепо выглядывает на него из-под своей спутавшейся чёлки. - Всё нормально, - отвечает он тоном выше, чем следовало бы. – Я просто… мне нужно застирать майку, - он отнимает руку (с радужным маникюром) от столешницы, чтобы ударить ей по диспенсеру с бумажными полотенцами, но промахивается на несколько сантиметров. Сынхён заводит глаза. – Ага, не позволяй мне стоять у тебя на пути, чемпион. - Заткнись, - огрызается парень, сердито, едко. Новая попытка достать полотенце и новый промах, на этот раз сопровождаемый спотыканием, в результате которого блондин звучно впечатывается в стену. Сынхёну хочется смеяться. Но вместо этого он облокачивается рядом, повернувшись к парню лицом, чтобы лучше рассмотреть. И где-то между тем, как блондин материт полотенечный диспенсер и безуспешно пытается стошнить в раковину, Сынхён застаёт себя обозлённо промакивающим розоватые брызги на майке бросившего свою затею парня. Соска возвращается в его рот, голова падает на сынхёново плечо, ресницы щекочут его же шею, пока парень, ноя от боли в голове и желудке, царапает свои разукрашенные руки. - Мамочка не советовала тебе остерегаться наркотиков? – бурчит Сынхён, раздражённо кидая очередной комок использованных салфеток в урну. - Мамочка умерла от передозировки героином раньше, чем у неё нашлось на это время, - его голос где-то на грани дрожи, но звучащие в нём нотки холода значат, что он вот-вот свалится со своих небес. – Уже ощущаешь себя ублюдком? Сынхён хмыкает. – Прости, я не играю в эти игры. - Ну, ты же особенный, - его саркастичный ответ. Спустя секунду раздаётся приглушённый хруст – этот придурок, навалившийся на Сынхёна, кусает его прямо с соской во рту. В итоге Сынхён имеет этого блондина прямо у себя в прихожей, потому что добраться до кровати не представляется возможным им обоим. Этот мальчишка любит целоваться больше, чем кто-либо из тех, с кем был Сынхён, и такой же громкий, как и полагается подобным ему людям. Вкуса перечной мяты, он позволяет Сынхёну облизать свои выступающие ключицы и сковать руки; надетые на его запястья браслеты впиваются в ладони Чхве. Он снова и снова стонет имя Сынхёна, и его лёгкий акцент ещё больше заводит. А может, это происходит из-за того, как звуки словно застревают в его горле, или из-за того, как безжалостно он впивается в свою нижнюю губу, прежде чем переместить свои зубы на Сынхёна. Всё ещё не пришедший в себя, Чхве обращается с ним не слишком бережно, но остатки вины заставляют его донести парня до спальни и уложить в постель –как выясняется, только для того, чтобы тот тут же сполз вниз по матрасу и обхватил своими припухшими губами его член. Сынхёну хорошо. На ум не приходит ни текстов, ни музыки, ни даже мало-мальски годной фразы, но вечер потрачен не впустую, а значит, что попереживать о своей трудовой и (плюс) личной жизни можно и завтра. Он не против того, что парень называет своё имя (Квон Джиён) или что он вплотную прижимается к Сынхёну, когда они, наконец, засыпают. Утром Сынхён просыпается в уже пустой кровати. Залитый флуоресцентными солнечными лучами и изнывающий от головной боли, он готов выплюнуть все свои внутренности прямо на пол. У него никак не получается выпутать ноги из-под одеяла. И вместо того, чтобы завалиться около унитаза, он, на бегу открыв глаза именно в тот момент, когда должен стремглав врезаться в письменный стол, по какой-то привычке нашаривает ручку и заваливается в кожаное кресло –кажется, сойдёт и так. За полтора часа он успевает написать почти целую песню и мелодию к возможному припеву следующей, прежде чем сказать ему становится больше нечего. Сынхён с секунду смотрит на небрежные записи на бумаге, моргает, а потом матерится так громко, что соседи начинают кричать на него из-за стены. Это точно не «любовь» или что ему там советовали найти, но что написано, то написано, и он не может отрицать источник своего вдохновения. В голове проносится мысль, что это лишь из-за секса, но эта теория тут же оказывается выброшенной в окно, потому что до Джиёна у него много кого было, но такой ощутимый результат – только с ним. Но это точно не любовь –чёрт, это больше похоже на дешёвую пародию страсти– и Сынхён в этом уверен. Однако в голове уже включились какие-то предохранители, и у него вряд ли получится обдурить свой мозг тем, что этот маленький засранец, сидящий на экстази (у которого, ко всему прочему, с этим проблемы), и есть его катализатор. Красный огонёк обозначает одно новое сообщение. Черин звучит одновременно раздражённо и обеспокоенно, когда она самым вкрадчивым голоском интересуется, где, блять, их новые песни и собственно он сам. Она говорит, что сейчас должно быть готово как минимум три трека, и лучше бы им уже быть у Сынхёна на руках, иначе она обещает: не оставит от Чхве и мокрого места. Сообщение заканчивается словами «ну, или нам не суждено устроить музыкальную карьеру. Это ещё круче», и затем она вешает трубку. Сынхён вспоминает, как вокалистка-басистка однажды призналась ему, что лучше будет петь детские песенки одетой в костюм дружелюбного фиолетового динозавра на национальном телевидении, чем вернётся работать в местный продуктовый. И это немалое значит, ведь Черин ненавидит детей. Он складывает руки у себя на макушке – не хватает ещё двух песен, а только что распустившийся в его груди гений замолкает. Вот гад. Мрак. Грязь, заколоченные окна, покрытый плесенью фундамент, засохший газон. Даже вывески нет, только ярко-розовое граффити со словом, возвышающееся над дверью в… Склад, решает Сынхён, когда заходит внутрь и замечает беспорядочно разбросанные повсюду кирпичи и ржавеющие каркасы, служившие когда-то автомобилями. На всякий случай Чхве вспоминает, когда последний раз прививался от столбняка, хотя, как бы то ни было, это – единственное место в рамках города, где сегодня состоится рейв -по крайней мере, из всех, что он нашёл– и если где-то ему и суждено вновь встретить блондинистого наркошу, то только здесь. В то же время, в его интересах как можно сильнее надраться. Он пробирается к бару, расталкивая бледно-тощие тела с напомаженными лицами, и, положив руку на перевёрнутый бампер старинной пожарной машины, заказывает джин-тоник. Жидкость вкуса медпрепарата обжигает горло, стекая вниз по его стенкам. Но человек с миссией есть человек с миссией, поэтому через час он в говно. Сынхён ждёт, когда в мозг ударит новая музыка или что-нибудь ещё, потому что он обязан научиться черпать вдохновение и в чём-то другом. Но пока на уме нет ничего, кроме вновь и вновь повторяющейся фразы о том, что сесть на поезд до городка-прошедшей-популярности ему предстоит ещё не дожив до своих двадцати пяти. Он несколько раз сканирует помещение взглядом в поисках кого-то с неестественным цветом волос и детской игрушкой во рту, но спустя пару минут, приняв свою ничтожность, он сдаётся и возвращается к алкоголю. К тому же, Чхве представить не может, что нужно говорить любовнику-на-одну-ночь при следующей встрече. Может, стоит просто бросить эту затею, вернуться домой, написать парочку недопесен про ржавые машины и попросить одногруппников пойти нахер. В этот же момент рядом с ним кто-то садится, и ни с того, ни с сего обернувшись, Сынхён натыкается взглядом на знакомые блондинистые волосы, поднятые наподобие ирокеза, дымчатые, рассосредоточенные глаза и уже другую соску, выпавшую изо рта юноши, как только он улыбнулся. – Что, не смог не прийти? Сынхён фыркает и делает новый глоток. Как только он нашёл, что искал, у него пропали и взволнованность, и уверенность, чтобы сказать что-нибудь, помимо нелепого «привет, мне тут надо попробовать замутить эту штуку «любовь» с тобой». – Ты разве не должен сейчас отлёживаться в постели? - После колёс или тебя? – на джиёновом лице растягивается самодовольная ухмылочка и, когда в ответ ему лишь недоумённо изгибают бровь, парень только пожимает плечами, выуживая одну из стоящих в ряд перед Сынхёном стопок. – Со мной случались вещи и пострашнее. Господи, на вкус как кислота. - Тебе ли не знать, - соглашается Сынхён, за что получает от Джиёна по руке, когда тот тянется за следующей стопкой. Блондин благополучно опустошает целый ряд водки и, самодовольно вытерев губы тыльной стороной ладони, плюхается на барный стул около Сынхёна, разворачиваясь лицом к толпе. - И всё-таки, почему ты здесь? – спрашивает он, его голос с акцентом звучит медленно и невнятно. – Ты ведь не рейвишь, концепт всего этого – полный отстой, а алкоголь получше можно купить даже на заправке. - Вау, - саркастично комментирует Сынхён. – А ты весёлый, когда выпьешь. - Спасибо. Просто пытался догнать тебя, - Джиён не отстанет от него так просто. – Но мне, правда, интересно. Если, конечно, лайтстики и разодетые в клоунов – не твоё секретное хобби. Сынхён мотает головой. – Ищу кое-кого, - он позволяет фразе зависнуть в воздухе, и многозначительно смотрит блондину в глаза. И словно так и должно было быть, словно это Сумеречная Зона и в руках у Сынхёна кукла-вуду, Джиён охотно ведётся. – Кого? – завуалировать интерес, будучи таким забалдевшим и пьяным, оказывается сложно. Алкоголь и наркотики в теле вызывают у блондина возбуждение, которое невозможно ни с чем спутать, и Сынхён убеждается в этом лишний раз, когда в обрамлённых чёрным глазах поблёскивает нескрываемое желание. Он не знает, как ответить, потому что заинтересован в Джиёне не совсем по той причине, что ему кажется, да и никогда ещё ни за чем так яро не гнался, но сейчас судьба всей группы находится в его руках, и ему необходимо её спасти. Так что он не говорит ничего, просто продолжает смотреть на Джиёна тем взглядом, который был проверен уже тысячи раз и никогда не подводил, позволяя парню подойти ближе. И он подходит, уговорить его – это как уговорить трёхлетнего ребёнка, потому что Джиён тут же слезает со стула, коленом раздвигает сынхёновы ноги, чтобы умоститься между ними, и оказывается так близко, что Сынхён ощущает его дыхание, когда тот шепчет. – И что теперь? Сынхён пожимает плечами и, изображая саму невинность, отводит взгляд. И тогда Джиён наклоняется ближе, преодолевая остававшиеся между ними миллиметры, и прижимается своими губами к его, вцепляясь пальцами в рубашку Сынхёна. Последний отвечает, ладонью теснее прижимая парня за шею и запуская язык в его рот, он чувствует вкус лайма и ждёт музыки, и всё это так приятно, что может оказаться проще, чем я ожидал. В этот раз им удаётся добраться до кофейного столика в гостиной, Сынхён сметает с поверхности из красного дерева все листы, пустые жестянки и старые записи, о чём потом пожалеет, чтобы усадить Джиёна и заползти на него сверху. Выходит как-то неуклюже, но Сынхёну нет до этого дела, не тогда, когда обнажённый Джиён закидывает ногу ему за спину. Ещё более страстный и жаждущий, чем прошлой ночью, он ёрзает, прогибается в пояснице и трепещет, стоит Сынхёну войти в него своими смазанными пальцами, и, приоткрыв рот, выпивает Сынхёна до дна, стоит тому поцеловать его. В итоге они всё равно каким-то образом оказываются на полу, покрытые потом они прилипают к разбросанным бумагам и прочему мусору, Сынхён закрывает глаза и видит залитые светом сны, полные вспышек, ровных шумов, авангардных ритмов и объёмных звуков- Он смаргивает сон, голова готова взорваться и на мгновенье он не может ничего понять. Он щурится, чтобы разглядеть едва читаемую надпись на тыльной стороне ладони, написанную таким оттенком зелёного, что глаза невольно начинают болеть. Спустя пару секунд до него доходит, что это – номер телефона, с указанным рядом именем, которое он так ни разу и не произнёс вслух, и ещё одной строчкой текста, гласящей «на всякий случай». Через пять часов почти готовый набросок второй песни вместе с началом мелодии к третьей заполонили собой весь стол, просочившись сквозь страницы тетради. Перед глазами всё кружится и Сынхён ощущает себя Людвигом ван твою мать Бетховеном, закончившим свою самую первую симфонию. Какое-то время он просто сидит и смотрит на стопку бумаг перед собой, напевая новые песни в голове, и ощущает, как остатки музыки вытекают из его ушей. Наверное, это лучшее из всего, что он писал, включая даже те песни, благодаря которым образовалась их фанбаза и они заключили договор на запись. Только когда до Сынхёна доносится щебетанье птиц, и он выглядывает в окно, щурясь от солнечного света, он понимает, что уже рассвет, на часах немногим больше семи, а он всего лишь пешка, ведущая войну, от которой нет толку. Это больше походит на детскую песенку, диснеевский фильм, или прячущуюся под пёстрой обложкой новеллу о порочном романе. Но если в его силах что-то сделать, то он постарается. Два дня, пять эспрессо, девять упаковок рамена, семнадцать тысяч пивных банок и ещё больше вмятин в стенах наводят его на мысль, что идея запереться дома до тех пор, пока сам не разберётся с происходящим с ним дерьмом, уже не кажется такой гениальной. По его рабочему столу прошёл ураган из слов, которые он пытался достать из себя. При взгляде на хаос из каракулей и закорючек, написанных ручками всевозможных цветов, и выглядывающий уголок того, что в какой-то момент превратилось в непристойные зарисовки, его мозг становится невольной жертвой этого стихийного бедствия. Головная боль ударяет прямо промеж глаз, заставляя его отправиться за аптечкой, когда текст перед глазами начинает плыть. Две таблетки викодина легко проскальзывают по горлу, он, включив воду, умывает своё уставшее лицо и падает возле раковины, поражаясь тому, как его мозг сам по себе не заполнен ничем, кроме разрушительных столкновений и тупиков. Одно новое сообщение. Сынхён слушает записанный голос Джэбома, рассказывающий ему о том, как проходят их репетиции («как всегда дерьмово, нам нечего играть, поэтому мы просто часами тупо бренчим в гараже Джунхёна. Ничего личного, чувак»), и сгребает всё со стола. Он наливает себе стакан скотча, запивает им ещё одну пилюлю и свою гордость, а затем набирает записанный на руке номер Джиёна.