symphonetic

- Там большая толпа, - поражается Черин. Сынхён затягивает струну «ля» на своей гитаре и, проверив её звук, показывает парню у микшера «окей». – Это круто, - говорит он, и Черин мотает головой, в пятнадцатый раз поправляя микрофон. - Тебе стоило бы побольше об этом беспокоиться, - предупреждает она, - потому что если нас освистают, то головой за это поплатишься именно ты. - Из тебя отличный друг. - Эй. Джэбом обещает, что сам будет писать новый альбом, и ты знаешь, что твоя даже самая паршивая песня всё равно будет лучше того, что из этого выйдет, - хихикает она над обескураженным лицом Чхве. - Джэбом будет писать новый альбом? - Ничего Джэбом не будет. Хватит его подбивать, - взвывает Джунхён, появляясь из подсобки с ещё одной колонкой для гитары и кучей проводов, обмотанных вокруг его шеи. Следом за ним идёт Джэбом с барабанными палочками и радостно выпячивает большие пальцы вверх за спиной Джунхёна, чем заставляет Черин рассмеяться, а Сынхёна – закатить глаза. Черин прекращает возиться с микрофонной стойкой и тихонько толкает Чхве локтем. – Послушай, я считаю, что песни у тебя получились потрясающие, - она скрещивает руки на груди и подходит ближе. – Ты их, правда, сам написал? Я бы и не подумала. Освещённый разноцветными огнями, которые они сейчас опробывают, Сынхён неверяще моргает. – Ты на самом деле отличный друг, - повторяется он, а она пинает его в пятку. - Ты же знаешь о чём я, сучонок. - Ага, я сам их написал, - говорит он и тут же отворачивается, чтобы вставить штепсели кинутых ему Джунхёном проводов в нужные гнёзда. – Ну, или мне так только кажется. Джиён стоит в толпе. Сынхён замечает его, когда Черин здоровается с публикой и представляет участников группы, по нему плещутся голубые, розовые, золотистые огни и выглядит он так не к месту одетый в пугающе обыкновенную одежду. Он не уходит ни после первой песни, ни после второй, ни даже после третьей –он не уходит даже на середине сет-листа– и на лице у него такая самодовольная ухмылка, которая только разрастается, когда Сынхён пропевает написанные им строчки. Но ближе к концу концерта улыбка исчезает, Сынхён выискивает её взглядом, но её обладателя уже и след простыл –блондин выскользнул за дверь и не оставил за собой и пустого места в толпе. Сынхён не выходит на бис, потому что ему можно. Он говорит Джунхёну, что плохо себя чувствует, и выбегает из чёрного входа, попутно доставая телефон. Как-то выходит так, что сейчас четыре утра. Четыре часа утра и они, лежащие на полу сынхёновой квартиры в полумраке. Обрывки бумаги, словно опавшие листья, разбросаны вокруг их тел, и то, как они считают трещинки на потолке, иногда отвлекаясь на блики от фар проезжающих внизу машин, почти что безнадёжно поэтично. Сынхён уже засыпает, когда (всё ещё пребывающий в приходе) Джиён начинает ёрзать, сминая бумаги под собой, шелестя. – Мне нужно кое-что тебе сказать. - Лучше бы, чтобы это было не «я тебя люблю», - на автомате отвечает Сынхён (просто он немного пьян). Он слышит, как Джиён мотает головой. – Ты придурок. - Отлично. Становится тихо, и, сосчитав до двенадцати, Сынхён приподнимает голову. – Так скажешь мне или что? - Только не смейся, - просит он. - Если не будешь вести себя как девчонка, не стану, - обещает Сынхён. Джиён хмурится в его сторону. – Осёл. - Баба. - Педик. - Дешёвая шлюшка, - и Джиён раскалывается. Сынхён смеётся ему в такт. Прежде чем блондин заговаривает снова, проходит какое-то время. – Я больше нравлюсь себе, когда под кайфом, - звуку некуда деться – только вниз. Парень ведёт плечами и засовывает забытую, горестно болтавшуюся у него на груди соску в рот. – Твоя очередь. Есть так много вариантов того, во что Сынхён мог бы обратить эти слова, столько издёвок и лёгких выходов, которые в итоге бы привели их к быстрому сексу и ласкам у окна, потому что после того, как он выловил Джиёна с какого-то рейва в мидтауне, они вновь оказались в темноте, не обменявшись и десятком слов. Ему впору смеяться –стоит засмеяться, а затем позволить Джиёну уйти, сделав всё предельно ясным и простым. - Я использовал тебя, чтобы написать все тринадцать песен, что мы играли сегодня, - а ещё в свете темноты он может избрать путь нелепой бравады. На секунду Сынхёну кажется, что Джиён вот-вот подорвётся с места, но взглянув в его сторону, видит всё так же раскинутые по полу, меж бумаги и чернил, белоснежные волосы. И его глаза устремлены на потолок, вместо Сынхёна, когда он говорит. – Я знаю. Сынхён больше не может верить в шарады. Звук очередной машины проносится где-то у них под ногами, и Джиён прикасается к его руке, горячо дышит ему в шею. Подмяв его под себя, Сынхён чувствует знакомую спасительную хватку на своей рубашке, когда сокрушает их губы в поцелуе, ударяясь своими зубами о его и проникая под джиёнову кофту, чтобы почувствовать его сердце, пересчитать рёбра и, спустившись к джинсам, обхватить его своей ладонью, ощутив исходящее тепло. Во второй раз Джиён ещё более нетерпелив, он тянется к Чхве, стаскивая с него штаны вместе с боксёрами и отбрасывая их в сторону ногой, помогает ему снять с себя футболку через голову и стянуть с ног джинсы. Скрытая в его глазах потребность граничит с полным помешательством, и Сынхён вспоминает, что тот всё ещё под экстази. Сейчас для Джиёна он не представляет ничего, кроме десяти тысяч баллов превосходной близости. И часть его не может ужиться с этим, даже когда он пытается отыскать презервативы и тюбик смазки в кармане своего пальто, когда смотрит, как Джиён открывается перед ним. Сынхён почти не дышит, покрывая свои пальцы лубрикантом и погружая два, три внутрь него. Он устраивается над ним и –Господи- не может понять, что творит. Джиён приподнимается и утягивает его в очередной влажный поцелуй, проводит языком по сынхёновым зубам, впутывается пальцами в его волосы, а он снова и снова толкается внутрь него. Джиён не говорит ничего, кроме выдыхных «блять», заглушённых о сынхёнову шею, пока тот вбивается в него, и обвивает ногами его талию, прикрывая глаза. Сынхён не может сдержать собственного стона, поднимающегося по горлу, когда Джиён мокро засасывает кожу на его шее и, перехватив его руку, направляет её к своему члену, двигая ею в том темпе, что ему хочется. Так всё и происходит, Сынхён вдыхает его и находит губы для поцелуя, их конечности переплетаются, оба пытаются бороться за некое подобие превосходства, когда их накрывает волной оргазма. Он выходит из Джиёна, тяжело дыша, и вытирает его сперму со своих рук. Перекатившись на свою сторону, Сынхён наблюдает, как Джиён, лёжа на спине, разглядывает потолок, вновь подсчитывая трещинки. - А что бы ты сказал? – Сынхён не догоняет, о чём говорит Джиён (но его это не останавливает). Брови последнего на считанные миллиметры сводятся к переносице. – Если бы я признался, что люблю тебя. А у Сынхёна в голове ничего, и с губ у него сходит ничего, ничего ничего ничего. Спустя мгновенье Джиён поворачивается к нему лицом, улыбаясь, но только одним уголком губ. – Всё в порядке, - заверяет он. – Что есть, то есть, так ведь? Просыпается Сынхён от просочившегося в комнату солнечного света. Перевернувшись, он мнёт листы бумаги под собой локтями и ступнями, а потом понимает, что остался один. Он поднимается, чистит зубы и обувается, чтобы пройтись до кофейни внизу улицы. По его возвращению на столе всё так же пусто, на автоответчике всё так же нет новых сообщений и. (Быть может, если бы ты только дал мне шанс, чтобы ответить, всё вышло бы по-другому). К концу дня он вновь хватается за Джека Дэнниэлса (это бывает во время нервных срывов) и изумляется иронии сложившейся ситуации.

symphonetic /ˈsɪmfəˈnɛtɪk/ сущ. устройство ложной или нарушенной гармонии звука.