Искупление

Женское имя, сорвавшееся с губ де Эспиносы, подвело черту под всеми неясными мечтами Беатрис. Она глубоко вздохнула: «А чего я ожидала? Наверняка он встречал в своей жизни женщин, которые были способны вызвать у него любовь и восхищение...» Отец говорил, что у де Эспиносы нет семьи, а только племянник, Эстебан, сын подло убитого брата. Эстебан появился незадолго до отплытия дона Мигеля – красивый юноша с надменным лицом. Но кто мог утверждать, что сердце дона Мигеля оставалось свободным? Что оно свободно сейчас? Беатрис почувствовала горечь и жгучую досаду. Господи, неужели она ревнует?! «Арабелла... но ведь это не испанское имя. Французское? Английское?» Словно в ответ на ее мысли, раненый произнес несколько слов по-английски. Беатрис недостаточно знала язык, чтобы точно понять смысл сказанного, но это весьма напоминало проклятия.  «Ну а мне-то что за дело до того, кого гранд Испании зовет в бреду и кого он проклинает на чужом языке?» Она даже рассердилась, и странным образом это помогло ей справиться с собой.  «Сама жизнь его под угрозой, и его сердечные привязанности — последнее, о чем я должна думать. Я сделаю все, что в моих силах, и исполню долг христианского милосердия. Если угодно Господу, он выживет, а дальше наши пути разойдутся. Так о чем я страдаю?» Она деловито принялась перебирать бутылочки с тинктурами, расставленные доктором Рамиро на столике. Скрипнула дверь, в комнату заглянула Лусия. Беатрис приложила палец в губам и, бесшумно ступая, подошла к дверям. Служанка пришла узнать, куда подавать ужин для госпожи и сеньора Рамиро. Беатрис распорядилась принести поднос с фруктами, сыром и хлебом для нее и холодной телятины для сеньора Рамиро прямо в комнату. Немного подумав, она также велела сварить некрепкого бульона для раненого, надеясь, что ей удастся заставить того проглотить хоть немного. Де Эспиноса беспокойно зашевелился, его рука поползла к повязке, и Беатрис поспешила вернуться к нему. Жар не спадал, и она снова взяла губку. Работа, многократно проделываемая и прежде, окончательно вернула ей присутствие духа. Кроме того, она видела, что раненому это приносит облегчение, он затихал, особенно когда Беатрис опускала свою руку на его лоб. Постепенно его дыхание стало ровнее. «Вот так-то лучше, – подумала она. – И толку больше». *** Франциско Рамиро проснулся поздним вечером, ощущая себя необыкновенно отдохнувшим. Окна были распахнуты, в комнате стало прохладнее. Доктор услышал тихое пение и узнал полузабытую колыбельную своего детства. Он поднял голову и изумленно воззрился на Беатрис, которая сидела в кресле, придвинутом к самой кровати де Эспиносы. Девушка смущенно улыбнулась: – Я разбудила вас, сеньор Рамиро? Но мне кажется, это нравится дону Мигелю. Колеблемый ветерком свет лампы придавал теплый золотистый оттенок смуглой коже Беатрис, в лучистых карих глазах были участие и доброта, и Рамиро невольно залюбовался ею.  – Напротив, я удивлен, что вы не разбудили меня раньше, сеньорита Сантана, – поднявшись на ноги, он подошел к раненому: – О, дон Мигель и в самом деле выглядит немного иначе. Спокойнее... Как вам это удалось? Беатрис пожала плечами: – Я не делала ничего особенного. Правда, решилась дать ему немного бульона, не спросив вас. И он даже выпил половину чашки. – Вы, видимо, посланы самим Небом, сеньорита Сантана, – улыбнулся пожилой врач, – ведь я уснул, не сказав вам ни слова о том, что вы должны делать. Но вижу, что вы превосходно справились и без моих наставлений. А теперь идите отдыхать, вы еще понадобитесь мне... *** События последних лет сменяли друг друга, перемежались яркими, сохранившимся в памяти до мельчайших подробностей сценами из далекого прошлого. Дон Мигель де Эпиноса видел множество людей, давно ушедших из его жизни, своего брата и себя — со стороны, словно незримо присутствуя при их встречах. Адское пламя сжигало его изнутри, из обугленной груди рвался безумный крик. И в то же время он не мог издать ни звука... Но вот его душе прискучило скитаться, и дона Мигеля все чаще начала захлестывать темнота. Он желал благодатного небытия, однако в этом ему опять было отказано. Он почувствовал бережные прикосновения и сперва возмутился: почему его никак не оставят в покое? Но прикосновения дарили утешение, гасили бушующий в нем огонь. Из невообразимой дали долетел нежный голос, и де Эпиносе показалось, что когда-то — давно, очень давно — его мать пела эту песню. Или похожую? Голос звал за собой, и душа встрепенулась в нем, стряхнула оцепенение. Он обязательно последует за этим голосом, только немного соберется с силами...