Искупление

Утром следующего дня Беатрис вошла в комнату де Эспиносы в сопровождении Лусии. Рамиро заканчивал перевязку, и Беатрис сглотнула, бросив взгляд на покрасневшую от крови воду в небольшом тазу. Однако врач казался довольным. – Доброе утро, сеньорита Сантана. – Доброе утро, сеньор Рамиро. И думаю, вы можете обращаться ко мне по имени, ведь я теперь ваша помощница. Врач слегка наклонил голову: – Как вам будет угодно, сеньорита Беатрис. – Как прошла ночь? – как ни пыталась Беатрис сохранить спокойный тон, ее голос дрогнул: – Есть... улучшения? – Да, и я этому чрезвычайно рад. Вот, взгляните, сеньорита Беатрис, – Рамиро указал ей на ворох скомканных, в бурых пятнах, бинтов: – Вы же не боитесь вида крови? – Беатрис сжала губы и покачала головой, что вызвало у него добродушную усмешку: – Кровотечение почти прекратилось и воспаление проходит, это хороший признак. – Я тоже рада. Лусия, убери здесь и принеси воды. Дождавшись, когда служанка уйдет, Беатрис неожиданно для самой себя задала вопрос: – Сеньор Рамиро, вам, быть может, известно это имя — Арабелла? – Кто... Откуда оно известно вам?! – опешил врач. Девушку смутила такая реакция, и она не знала, что ответить, но Рамиро уже догадался: – Я понял. Дон Мигель иногда зовет ее в забытьи. Увы, с этим именем у него связаны тяжелые воспоминания.  – Простите... – Беатрис корила себя за любопытство и бестактность. – Вам не за что просить прощения, сеньорита Беатрис. Вы не могли знать. Возвращение Лусии, которая несла большой кувшин с водой, заставило обоих прервать разговор. Водрузив свою ношу на столик, она выжидающе уставилась на свою госпожу. – Сеньор Рамиро, для вас приготовлен завтрак, Лусия проводит вас.  Оставшись одна, Беатрис внимательно оглядела дона Мигеля: лихорадка не отпускала его, но даже сравнительно небольшого опыта девушки хватало, что бы понять, что ему и в самом деле лучше. Она дотронулась до лба де Эспиносы, затем решила вновь попытаться сбить жар при помощи обтирания. На этот раз, запретив себе «неуместный душевный трепет» – как ей услужливо подсказал внутренний голос, она спокойно закатала простынь до колен раненого. Обтирая его, Беатрис негромко напевала старинную андалусскую песенку. Вчера она удивилась благотворному воздействию колыбельной, ну раз так, то ей не составит труда петь еще. Она уже почти закончила, когда вдруг ощутила какое-то изменение — вернее, напряжение, — разлившееся в воздухе. Подняв голову, она встретилась глазами с пристальным, совершенно осмысленным взглядом дона Мигеля. Беатрис стало не по себе. У нее возникло впечатление, что вовсе не ее он ожидал увидеть. А кого? Своего врача? Ту женщину, чье имя он твердил вчера в бреду?  Подумав, что, возможно, дон Мигель еще не до конца пришел в себя, она сказала: – Вы помните, что были ранены, дон Мигель? А потом вы пожелали вернуться в Ла-Роману? Он едва заметно кивнул, затем провел языком по сухим, потрескавшимся губам. – Вы хотите пить? Снова кивок. Тогда она взяла стоявшую на столике чашку с водой и, осторожно приподняв голову раненого, поднесла к его губам. Напившись, дон Мигель спросил, с трудом выговаривая слова и без особой любезности в хриплом голосе: – Что вы... здесь делаете... сеньорита Сантана? Беатрис растерялась: – Ухаживаю за вами... – Вы? – Я часто помогаю монахиням в больнице, – сдержанно пояснила Беатрис, задетая неприкрытым скептицизмом в тоне дона Мигеля. – Так что пусть это вас не смущает. Уголок рта де Эспиносы дернулся в подобии усмешки: – Как по мне... так это вы... смущены, сеньорита Сантана... – Вовсе нет! На одре болезни между высокородным сеньором и убогим нищим... – Беатрис осеклась: да что же это на нее нашло! Уже во второй раз с ее языка, прежде чем она успевает прикусить его, слетает бестактность… или дерзость! – Нет никакой разницы? – усмешка на его губах стала явственней. Де Эспиноса опустил веки и замолчал. Беатрис уже решила, что он потерял сознание, но вот взгляд раненого вновь упал на нее: – И в этом вы... абсолютно правы... – де Эспиноса попробовал осторожно вздохнуть и раскаленный гвоздь, засевший в его груди, немедленно напомнил о себе. А ее пальцы такие прохладные... Он едва слышно пробормотал: – Что же, продолжайте... то, что вы так хорошо начали... сеньорита Сантана... Несколько минут де Эспинос наблюдал, как непрошеная сиделка, взяв губку, смачивает ее водой и приступает к прерванному занятию. Однако от слабости у него закрывались глаза, и он сам не заметил, как целительный сон завладел им. *** «Глупо отрицать очевидное... Я люблю его...» – Беатрис нервно дернула затянувшийся на шелковой нитке узелок. «Ах, тихоня-Беатрис, – вредным голосом маленькой девочки пропела та ее ипостась, которая вечно спорила или насмешничала, оставаясь при этом в стороне. – Когда же ты успела? Попалась птичка в силки». «И большего безрассудства трудно представить» – в кои-то веки согласилась девушка. – Вы чем-то огорчены, сеньорита Беатрис? – С чего ты взяла, Лусия? – Да просто вы уже в третий раз рвете нитку... – В самом деле, – Беатрис через силу улыбнулась и отложила вышивку. – Сеньор Франциско сказал, что дон Мигель вне опасности, – служанка проницательно смотрела на нее. – Я не переживаю из-за дона Мигеля, ну, то есть переживаю – как и за всех недужных... Я просто немного устала. Беатрис вскочила и быстро подошла к окну.  – Сеньорита Беатрис, – лукаво протянула Лусия. «Нет, я совершенно потеряла голову! Еще немного, и о любовных страданиях Беатрис Сантана будут говорить на рыночной площади! Или слагать серенады. Тем более, что предмет моих воздыханий смеется надо мной, даже стоя на краю могилы. Хотя нет, я и сама думаю, что он выживет. И слава Всевышнему... Нужно немедленно все это прекратить. Ну почему же его насмешки так задевают меня?!» – Сеньорита Беатрис, ну на меня-то вы можете положиться! – Положиться — в чем, Лусия? Отправить с тобой записку с просьбой о свидании, как делают некоторые девушки и даже замужние женщины? – с горечью сказала Беатрис. – Будь дон Мигель в добром здравии, едва ли он вспомнил бы о моем существовании и тем более – откликнулся на эту просьбу. Даже если я была достаточно безумна, чтобы пойти на такое.  – Все дело в женщине, – вдруг уверенно заявила служанка. – Что ты несешь! – в голосе сеньориты Сантана прорезался гнев. – Я расскажу вам... только не сердитесь, пожалуйста! Вы помните его слугу, Хосе? Так вот, он славный парень и очень обходительный... – Лусия мечтательно улыбнулась, но тут же спохватилась: – Ну да речь не о нем, – она заговорила совсем тихо и Беатрис наклонилась к ней: – В прошлый раз на галеоне дона Мигеля была женщина... То ли гостья, то ли... ну, я не знаю. Дон Мигель спас ее с разбившегося корабля. Хосе не то, чтобы болтун, но однажды я шла в скобяную лавку и встретила его на улице, он был такой растерянный... Оказывается, сеньор де Эспиноса велел купить женское платье, а бедолага не знал, куда пойти и что выбрать. Я помогла ему, ну и вытянула из него про эту гостью... Странно, сейчас-то он и носа не кажет... – расстроенно закончила она. – Да, все дело в женщине, Лусия, – не скрывая грусти, отозвалась сеньорита Сантана, представив, что всего пару недель назад дон Мигель, возможно, сжимал свою возлюбленную в объятиях. – И ничего не изменить... – Сеньорита Беатрис, я, конечно, девушка темная и не прочитала ни одного из тех романов, что лежат вон там, на столе, и не знаю, как это бывает у благородных господ, – заговорщически прошептала Лусия, – но сейчас-то той доньи нет. Бог весть, где она. А вы здесь, рядом с ним... – Как раз у благородных господ и бывает, что чем дальше их идеал, тем сильнее они поклоняются ему... – Э, идеал... разве с ним тепло, с идеалом-то? – Будет, Лусия, придержи-ка язык, – строго ответила Беатрис. – Молчу, молчу. Но... простите, что суюсь не в свое дело, да только я сколько вас знаю, вы всегда такая веселая были, ласковая ко всем. Вот такой и оставайтесь. «И в самом деле... Я полюбила безответно, но разве само чувство не стоит того, чтобы изведать его? Ну что же, дон Мигель де Эспиноса, как бы вы не насмехались и не язвили, в ближайшие дни вам не избежать моего общества... А я? Я буду просто радоваться жизни».