Misery Loves My Company

Иногда я задумываюсь над вопросом, а могло ли быть все иначе? Или это было предначертано судьбой? Это был выбор кого-то сверху, сделанный еще до моего рождения или же воля случая? Я никогда не приходил к какому-либо выводу. Все мои размышления сводились к одному единственному вопросу: почему? Почему я? Почему это, почему со мной? Возможно, я просто чертов неудачник. Я уже ничего не знаю. Я знаю только то, что я не хочу больше жить. Может, перерезать вены? Спрыгнуть с крыши? Чертовски много вариантов, выбирай не хочу. Но может, это будет неправильным финалом. Я не знаю. Не знаю. Но все по порядку. Итак, здравствуйте. Меня зовут Дин Винчестер, мне 17 лет, и я уже успел потерять всех близких мне людей. Когда мне было 10 лет, моя мама погибла при пожаре. Это очень сильно ранило отца. И не только его, надо сказать. Он стал злым и агрессивным ко всем, кроме нас. Меня и моего брата Сэма. Сэм младше меня на 4 года, так что на тот момент ему было шесть лет. Мы переехали в другой город, надеясь, что здесь сможем начать жизнь с чистого листа, что сможем все забыть и жить нормальной жизнью. Папа устроился на новую работу, где начальником оказался его старый друг. Плюс сам процесс работы внезапно так сильно увлек его, что работа стала вторым домом. Она помогала ему отвлечься. И хотя мы с братом никогда не заговаривали о произошедшем, всегда старались делать вид, что все в порядке, чтобы не ворошить раны отца, мы все равно служили ему самым ярким воспоминанием о Мэри. О маме. У Сэма был чисто ее характер, а у меня ее глаза. Так говорил папа до того, как мама погибла. После этого он ни разу ни упоминал ничего подобного, но мы помнили и знали, что он все еще так думает. И это убивало его. И нас, думаю, тоже, в какой-то степени. Когда собственный отец не может смотреть тебе в глаза, когда он изо всех сил старается показать, что любит тебя, но у него плохо получается потому, что ты напоминаешь ему о худшем событии в его жизни — это больно. Так что да, это убивало и нас с Сэмом. Мне кажется, что он переживал по этому поводу больше меня. Он ведь еще совсем маленький. Он многого не понимает. Особенно того, что мама больше не придет. И того, что папа стал таким отстраненным, что у папы такой больной взгляд. Он не понимает, почему так. И мне порой кажется, что так даже лучше. Мы поступили в новую школу, где были довольно приветливые люди, никто ни над кем не издевался. Были редкие случаи, но хулиганов отчитывали и порицали все, кто только мог. Странно, что у нас получилось найти такую школу, потому что в наше время такое кажется невозможным, однако это так. Мы справлялись с горем как могли, а такая обстановка способствовала скорейшему заживлению ран. И все было в порядке, пока мне не исполнилось 14 лет. В этот день я проснулся с плохим предчувствием. Обычно, я не обращаю на это внимание, но сегодня это чувство было… назойливым. Мешающим. Его было невозможно игнорировать. Я сразу пошел в комнату к Сэму, чтобы убедиться, что тот проснулся, причем в целости и сохранности. Да, он уже заправлял постель и выглядел довольно здоровым. Мысленно облегченно выдохнув, я улыбнулся ему и спросил, что он будет на завтрак. Я всегда был хорошим братом, поэтому он почти не удивился моему вопросу. Немного подумав, он сказал, что будет все, как обычно. Я кивнул и пошел вниз делать ему хлопья с молоком. Его любимый яблочный сок подходил к концу, но на сегодня хватит. Я решил, что запишу где-нибудь на руке, чтобы не забыть, что нужно сходить в магазин и купить там сок. Вскоре Сэм спустился и с довольным видом принялся кушать, предварительно поблагодарив меня. В общем, это было самое обычное утро, не считая плохого предчувствия, которое мне лишь ненадолго удалось заглушить мыслями о том, что Сэмми сейчас здесь. Что он живой и здоровый сидит передо мной и кушает хлопья, слегка забрызгав майку молоком. И в конце концов, не только ведь в Сэмми могло быть дело, решил я тогда. Что-то мне подсказывало, что решил я неправильно, но на тот момент мне очень хотелось верить, что я прав, как никогда. Я был готов потерять все, что у меня было. Все, что угодно. Деньги на карманные расходы, одежду, жилье. Только не Сэма. Черт, в то время даже отца я не так боялся потерять, как боялся потерять Сэмми. Наверное, дело в том, что из-за потери мамы я находил утешение в младшем брате, а отец в работе. Он отдалился от нас. Вот и результат. Поэтому я отчаянно не хотел верить ни в какие предчувствия. Завтракать я не стал, потому что меня слегка мутило. Желудок отказывался от чего-либо, кроме крепкого кофе, который я себе и заварил. После завтрака, я помыл посуду, оделся и, взяв рюкзак и Сэмми, отправился в школу. К концу уроков предчувствие притупилось, и я со спокойной душой отправился к выходу из школы, напевая себе под нос недавно услышанную по радио песню группы SOAD «Lonely Day». Я даже подумать тогда не мог, что когда-нибудь буду ассоциировать этот текст со своей жизнью. У выхода из школы Сэмми не оказалось, хотя количество уроков у нас с ним сегодня совпадало. Может, с друзьями заболтался, может, учительница задержала. Я решил, что нет поводов беспокоиться. Но мое мнение очень сильно изменилось через час. Прошел час, а Сэм так и не появился. Я начал нервничать. Нашел кабинет, в котором у него проходило занятие. Он был открыт, учительница сидела там. Я поинтересовался, не видела ли она Сэма. — Нет, он вышел со всеми после урока. Я поблагодарил ее и вышел, чувствуя, что ладони и спина становятся мокрыми от пота. Холодного. Ужасное чувство. Я не знаю, почему мне стало так страшно. Возможно, все дело в предчувствии. Я не верил, а оно было право. А может, я так сильно боялся его потерять, что в мою голову не приходило ничего, кроме плохих мыслей. Или я отвык думать позитивно. Я не знаю. Мне просто было страшно. За Сэма. За себя. За отца. Как мы с ним переживем, если его не станет? Я был уверен, что покончу жизнь самоубийством, если это произойдет. Но больше всего я боялся за Сэма. Я бы хотел, чтобы он умер в глубокой старости во сне, чтобы он ничего не боялся. Чтобы он этого даже хотел. Чтобы он прожил чудесную жизнь, а такая спокойная смерть без страха была бы ее лучшим финалом. Как-то так я думал. Я пробежался по школе в поисках друзей Сэма. Мне не повезло, я никого не нашел. Может, он ушел с ними и все будет хорошо? Мало ли, что может учудить десятилетний несмышленый ребенок. Заболтался, забыл, что его ждет брат. Как бы мне хотелось в это верить. Но я чувствовал, что это не так. Он никогда не забывал. Ни разу за все годы своей учебы. Что-то было не так. Наконец я сообразил достать свой телефон. Он был самый отстойный, если судить по нынешним меркам, но звонить он мог — это главное. Я звонил Сэму несколько раз подряд. Он не брал трубку. Когда я сбросил очередной вызов, я закрыл глаза и прислонился к стене в коридоре второго этажа школы. Ноги становились ватными, я медленно сполз по стене, чувствуя, что мне страшно. Очень страшно. В голове билась только одна мысль: «Господи, пожалуйста, хоть бы он был в порядке. Все, что угодно, только в порядке. Пожалуйста, Боже, если ты есть, если ты меня слышишь…» Это повторялось в моей голове бесчисленное множество раз. Собравшись с духом, я глубоко вдохнул и решил набрать его номер еще раз. И в этот раз меня прошиб холодный пот от фразы: «Абонент недоступен». Боже. Его телефон выключен. Теперь я точно не ожидал ничего хорошего. Я пробовал позвонить еще пару раз, но слышал только одно: «Абонент недоступен. Абонент недоступен». Эта фраза пульсировала в моей голове, ударяя по черепу и принося ужасную боль. «Господи, пожалуйста, хоть бы он был в порядке…» Пожалуйста. Немного придя в себя, я встал. Отряхнулся. Внушал себе, что все будет хорошо, что плакать я не должен и не буду. Что я мужчина. И приму все как мужчина. Я решил отправиться домой один. Дома я не мог найти себе места. И хотя я ничего не ел со вчерашнего вечера, мне было совсем не до еды. Я не хотел ничего есть. Я нарезал по дому круги. Длинными шагами мерил гостиную. И вертел в руках телефон. Постоянно вытирал ладони о штаны, потому что они очень быстро становились влажными от пота. Я проходил так несколько часов подряд. Сэм все еще не появлялся. Я схватил куртку и пошел на улицу, совершенно не представляя где мне его искать. Я обошел все площадки, дворы и парки на расстоянии километра от школы. Ничего. Ни единого признака, ни одного намека на Сэма или его присутствие здесь немногим ранее. Я был готов заплакать от безысходности. Это были самые тяжелые часы в моей жизни. Я снова вернулся домой. Сел на диван и обхватил голову руками, упершись локтями в колени. Я перешел к стадии самобичевания. Начал винить во всем себя, хотя мою вину тут едва ли можно было найти. Потому что ее не было. Однако, я нашел, в чем себя винить. Совершенно беспочвенные обвинения, как мне сейчас кажется, но тогда я думал, что все именно из-за меня. Ничего не сделал, проигнорировав предчувствие надвигающейся угрозы. А ведь я мог попросить его позвонить мне, как только он выйдет из кабинета, чтобы я встретил его и уж точно довел до дома. Но нет, я решил, что все будет окей, что я как обычно встречу его на выходе из школы. Чертов наивный идиот, вот каким я себя тогда считал. Впрочем, я и правда мог бы это сделать. Но сейчас мне думается, что это мало что изменило бы. Наконец пришел отец. Я встретил его у дверей и плохо слушающимся языком рассказал, что Сэм до сих пор не появился, хотя на часах уже семь вечера. Ему строго наказано быть дома в это время. Он может гулять с друзьями, но с разрешения отца или Дина. И только до семи. И недалеко от дома. А его все нет. Джон потребовал от меня спокойствия и трезвых мыслей. Я не мог дать ему ни того, ни другого. Мне было как никогда трудно сосредоточиться, мне хотелось сесть в угол и рыдать от чувства собственной бесполезности, убивать себя чувством безысходности и ненавидеть себя, винить себя во всем. Это казалось простым, а вот спокойно подумать у меня не выходило. Черт, да мне всего лишь 14 лет. Я еще ребенок, очень глупо хотеть от меня чего-то другого. Но я сжал кулаки и изо всех сил старался сохранить самообладание. Отец сказал надевать куртку и идти за ним. Мы бродили по улицам до темноты, крича имя Сэма, спрашивая прохожих. Но ничего. Ноль. Бесполезно. Мы позвонили родителям друзей Сэма, но они ничего не знали. Их собственные дети уже дома в целости и сохранности. Я тогда поймал себя на мысли, что завидую им и… ненавижу их. Они дома, у них все хорошо. А Сэм где-то на улице. Хотя на дворе и ранняя осень, не так уж холодно, но сказать, что тепло, нельзя. Он может замерзнуть. Если он еще жив. Так, Дин Винчестер, заткните свой внутренний голос к чертовой матери! Сэм жив и с ним все будет в порядке. Мы бродили по улицам еще очень долго. Я был близок к тому, чтобы разрыдаться прямо при отце, прямо на месте. Когда я подавил всхлип отчаяния, чувствуя, что в горле застрял комок и я вот-вот пророню непрошенные слезы, отец влепил мне пощечину. — Не смей плакать. Ты мужчина. Тогда я не подумал, что это есть плохо. Что нельзя бить детей. Я решил, что так оно и должно быть. Что папа вообще-то прав! Нельзя распускать нюни, нужно быть максимально сосредоточенным. Я собрал всю свою волю в кулак и продолжил с отцом поиски. Ближе к двум часам ночи мы замерзли и отчаялись. А я в придачу ко всему был жутко усталым. Мне начало хотеться есть и спать, я чувствовал истощение. Моральное. Физическое. Я уже не хотел плакать, я хотел просто уснуть и проснуться с осознанием, что этот кошмар закончился. Мы вернулись домой, но поесть я не смог. Кусок в горло не лез, хотя желудок подавал сигналы, что пора бы его покормить. Уснуть у меня получилось только под утро. Но это был короткий беспокойный сон, полный кошмаров, от которого легче не стало. Разбудил меня звонок телефона. — Алло? — Дин Винчестер? — Да, а с кем я говорю? — я не успел рассмотреть номер на дисплее, но голос был явно незнакомым. — Офицер полиции Сивер, вы последний, кто звонил Сэму Винчестеру вчера на мобильный телефон. Кем вы ему приходитесь? Я на мгновение оторвал телефон от уха. Звонят с мобильного Сэма. Ладони снова становятся потными, волосы на голове начинают шевелиться от липкого страха, растекающегося по всему телу. — Брат. — Тогда у меня для вас плохие новости. Сердце, кажется, остановилось. А потом упало вниз. В район пяток. Я даже не заметил, как оказался в стоячем положении. — Я… что случилось? — Пожалуйста, явитесь в участок сегодня. Желательно поскорее. — Мне только 14. — Возьмите кого-нибудь из взрослых с собой. Это возможно? — Да… эм… — Отлично. До свидания. Я просто сбрасываю и бегом спускаюсь вниз. Бужу отца и рассказываю ему произошедшее. Мы одеваемся и довольно скоро оказываемся в участке. — Что произошло с моим сыном? Это первое, что произносит Джон. — Вы Джон Винчестер, отец Сэма Винчестера? — Да, черт возьми, что с моим сыном?! — Мистер Винчестер, прошу вас, успокойтесь. — Что. С моим. Сыном. Такого ледяного тона я еще не слышал от отца. Наверное, он очень зол. Я испугался и сделал шаг назад, но на меня никто не обратил внимания. Ну и хорошо. Офицер глубоко вдыхает, видимо, не решаясь сообщить плохие новости. — Мистер Винчестер, нам очень тяжело говорить вам это, но ваш десятилетний сын Сэм… убит. Я на мгновение отключаюсь от реальности. Перед глазами все начинает плыть, но я не теряю ни сознание, ни равновесие. До меня доходит, что я ничего не вижу из-за слез, они застилают глаза. Я моргаю и чувствую, как по щекам текут горячие капли. Одна из них скатывается мне прямо на верхнюю губу, видимо из-за того, что я дернул головой, отворачиваясь. Я не хотел, чтобы кто-то, а в особенности отец, видел мои слезы. Папа тоже находится в шоке. Первое время он молча смотрит на офицера и моргает. Я успеваю рукавом вытереть слезы, глубоко вдохнуть, собравшись с духом, и повернуться как раз тогда, когда папа оживает. — К-как это? Я никогда не слышал, чтобы он заикался. Видимо, он ужасно нервничал. Боялся. Не мог поверить, думаю, что еще один его самый дорогой человек его покинул. — Нам правда очень жаль… Папа останавливает его движением руки, прося замолчать. Он хватается за спинку стоящего рядом стула и глубоко дышит. Так, как будто ему не хватает воздуха, как будто в комнате внезапно стало очень душно. У него слегка подкашиваются ноги, поэтому он садится на этот самый стул, продолжая дышать подобным образом. — Где… где он сейчас? — В морге расположенной рядом с участком больницы. Вы можете зайти к нему, но… я бы вам не советовал. Это не самое приятное зрелище. — То есть как это? — не понимает отец, поднимая больной, я бы даже сказал воспаленный, взгляд на офицера. Тот поежился под таким взором, но ответил, не теряя самообладания. Наверняка ему доводилось видеть и похуже. Или он просто большой молодец. — Его обнаружили сегодня в 4 часа утра. Одна компания возвращалась с гулянки и, собственно, наткнулась на труп. Это удивительно, что они решили позвонить в полицию, а не убежать поскорее, боясь подозрений. А нашли его… — офицер ненадолго замолкает, проводя рукой по лицу. — Вы все сами увидите, я могу вас проводить. Джон кивает головой и встает со стула. На меня никто не обращает внимания, так что я просто иду за ними. В больнице шумно. И не особенно уютно. Все такое… белое. Слишком уж. До тошноты. Везде снуют медсестры, санитары, больные, их родственники. Даже тошно. Полицейский что-то говорит одному из врачей, указывая на нас. Тот кивает, представляется отцу Кеном Маккингли, патологоанатомом и просит нас следовать за ним. Мужчина приводит нас в помещение, где по всей длине одной из стен были расположены железные ящики, на каждом из которых был написан номер. Я не понимал, зачем нас сюда привели. Тогда я еще не знал, что если выдвинуть эти ящики, то можно увидеть… кое-что. Много чего интересного. Мне казалось, что это просто железная стена с кучей широких ящичков, внутри которых почти наверняка куча бумаг. — Вы уверены, что мальчику стоит это видеть? — спрашивает врач у отца, кивая головой в мою сторону. — Я не уверен, что мне самому стоит это видеть, — отвечает Джон. Патологоанатом пожимает плечами и открывает одну дверцу. Это не совсем ящики. Внутри расположена выдвижная железная панель, на которой лежал… человек? Мужчина выдвигает эту панель, показывая нам человека во всей красе. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу открывшуюся передо мной картину. Трудно поверить, что вот это еще вчера было моим братом. — Блядский боже, — ругается отец, проводя рукой по лицу и останавливая ее на нижней части своего лица так, что указательный и средний пальцы оказываются на щеке, ладонь на губах, а безымянный и мизинец под подбородком. — Какой ублюдок мог сотворить такое с ребенком? У человека… у Сэма не было глаз. Их, наверное, вырезали. Или выкололи. Я не поинтересовался у врача, я испуганно опускал взгляд дальше. Ключица у Сэма была сломана и выпирала наружу. От этого меня начало мутить, я даже думал, что меня вырвет прямо на бедного Сэмми или на отца, который стоял рядом. — Его обнаружили всего в крови и… мне очень не хотелось бы этого говорить, но он был изнасилован. О том, чтобы сделать все аккуратно, и речи быть не может. Его, прости господи, порвали. Я слышу какой-то странный звук. То ли стон, то ли всхлип. Смотрю на отца… да это он. И он… плачет? Я только один раз видел, как папа плачет, это было после смерти Мэри. Наверное, до него наконец-то дошло, что Сэма больше нет с нами. Я чувствую, что близок к тому, чтобы расплакаться. Так, Дин Винчестер, держаться. Пусть папа плачет, ты не станешь. Но нет, предательские слезы катятся по моим щекам. Домой мы вернулись в каком-то странном состоянии. За все то время, что мы шли домой, мы не сказали друг другу ни слова. Оказавшись дома, я сразу пошел наверх, к себе в комнату, а отец на кухню. Судя по звукам, он достал свой лучший виски и, я так думаю, напился. Весь остаток дня и всю ночь я безвылазно провел в своей комнате. Я пытался понять, как же это так случилось? Все это время я не мог слушать музыку, читать, смотреть какие-то фильмы, сериалы и прочее. Только ночью включил ту самую песню SOAD «Lonely Day». Да, сейчас я чувствовал себя как никогда одиноким… Вот так я потерял своего младшего брата. После этого отец практически перестал со мной общаться. Чего уж там, его и дома-то не было почти никогда. Все время на работе. Он периодически оставлял деньги на еду, хоть какая-то забота. А ближе к моему пятнадцатилетию он напился до такого состояния, что впал в наркотическую кому. Из нее он так и не вышел. Так я потерял еще и своего отца. Что странно, его потеря не принесла мне такой уж страшной боли и страданий, в отличии от двух предыдущих потерь. Я как будто ожидал этого. Или просто отец стал меньше значить для меня за это время. Я не знаю. Я не попал в детский дом, меня согласился усыновить тот самый старый друг отца. Бобби Сингер. Что ж, он староват, но человек он хороший, так что я не выделывался как неудовлетворенная принцесса, а следовал правилам этого дома, все равно не испытывая никакой любви или благодарности к этому человеку. Я ненавидел свою жизнь, и мне было абсолютно все равно: сгнию я в приюте или в чьем-то доме. В общем, как вы поняли, жизнь моя не сложилась. Бобби вместе со своей женой Эллен как раз уезжали из города, когда усыновляли меня, поэтому в новой школе я никого не знал. Да и не горел желанием узнать. Я ни с кем не общался. Избегал людей. Но в школу ходил исправно, занимался уроками, читал книги. Много гулял. Особенно любил проводить время с плеером и книгой у озера, что оказалось в парке недалеко от моего нового дома. Но в моей жизни не было ни одного близкого человека. Более того, я не собирался обзаводиться таковыми. Я не хотел переживать все это еще раз. Все рано или поздно уйдут. А лучше, пусть совсем не приходят. Так я решил. До его появления.