Misery Loves My Company

Как я уже сказал, моя жизнь изменилась, когда в ней появился один человек. Даже странно, что один-единственный человек, один из тысячи, из миллиона и миллиарда, малюсенькая точка на этой огромной планете, может так сильно повлиять на чью-то жизнь. Впрочем, я и сам являюсь вот такой вот точкой, о которой сказал, так что, может, и не странно? Началось все как в дешевых романах. Ну, или просто в самых популярных (и одновременно самых бездарных) произведениях о любви. Это был понедельник. На часах без десяти девять. Я сидел в классе на привычном мне месте: самая последняя парта в ряду у окна. Я сидел в наушниках и рисовал в блокноте человека в темноте, стоящего у фонаря. Бледного света от фонаря едва ли хватало, чтобы осветить что-то на расстоянии метра. В том числе и человека. Одна его половина, та, что ближе к фонарю, была освящена, а вторая погружена в темноту ночи. Именно такие ассоциации вызывала у меня песня, которую я сейчас очень сильно люблю. «Noiserv — The Sad Story of a Little Town». Она наводила на мысли о прекрасном. Несмотря на то, что я отдалился от людей, от общения, я все равно оставался человеком. Я не стал безумным пессимистом и ненавистником всего на свете. Сейчас, когда с момента моих бед прошло уже три года, я отношусь ко всему спокойнее. Я могу ценить и видеть прекрасное, это во мне не убито. Да, первое время я был в гнетущем состоянии. Было очень трудно бороться с мыслями и желаниями о суициде. Не имею понятия, что именно меня останавливало. Просто чувствовал, что это не выход. Я не боялся, нет. Я не видел большой проблемы в том, чтобы прыгнуть с высокого здания, а именно так я и намеревался умереть. Мысли о полете наоборот успокаивали. Хотя, может, я просто слабо понимал, что такое суицид. Мне казалось, что это просто освобождение от той боли, что держит меня в железных тисках и отказывается отпускать. А кому не хочется покончить с этим? В общем, я все еще жив и прекрасное — мое все. Я полюбил рисовать, классическую литературу, поэзию. Я не потерян для этого мира, не думайте. Просто я… не хотел ничего, кроме этого. Кроме прекрасного. А люди… ну разве это прекрасно? Нет. Не для меня — это точно. Хотя нужно сказать, что иногда я чувствовал себя очень одиноким. Когда я находил очередную песню, вызывающую у меня тысячи эмоций, вроде той, что я слушаю сейчас, рисуя то, о чем я уже сказал, я много раз ловил себя на мысли, что мне очень хотелось бы поделиться ею с кем-то. И не просто поделиться, а чтобы увидеть блеск в глазах человека. Чтобы я мог видеть в нем свое отражение, когда я впервые услышал это чудо. Чтобы он слушал ее, не проронив ни слова, а после того, как я выключу, еще немного посидел, подумал и сказал: «Дин, это прекрасно». И я бы тогда восхищенно посмотрел на него и закивал головой: «Да! Да, это прекрасно!». И, пожалуй, нужно сказать, что я приврал. Я не думал об этом «часто» или «много раз». Я думал об этом каждый раз. Каждый чертов раз, когда у меня получалось нарисовать что-то по-настоящему стоящее, когда я находил картину, вдохновляющую меня на… на что-нибудь! Когда я находил великолепную песню, когда я обнаруживал стихотворение, вызывающее у меня неподдельный восторг и когда я читал книгу, от которой было просто невозможно оторваться… каждый раз я думал об этом. Абсолютно каждый. В моем воображении это была тень. Просто тень, которая когда-нибудь могла стать человеком. Точнее, я не считал, что она станет им, нет. Даже наоборот. Но чисто теоретически это могло произойти. Я был полностью погружен в свои мысли, в музыку и рисунок, когда в класс вошел он. Я не могу точно вспомнить, почему я вдруг решил оторваться от своего занятия и поднять глаза. Возможно, я просто чувствовал, что так надо. Я поднял глаза и встретился с взглядом синих, немного напуганных, но ужасно красивых глаз. Они смотрели на меня немного вопросительно, как бы спрашивая: «Ты можешь мне помочь?». Я сразу догадался, что он новенький. И хотя он был очень красивым (помните, что я ценитель прекрасного, да? Люди могут быть красивыми. Но это только снаружи. Всего лишь оболочка), я не испытывал ни малейшего желания помогать ему. Это его первый день, это его жизнь. Пусть сам разбирается. Да и ему всегда может помочь не в меру общительная Мэган или точно такая же Лиза. Кто-нибудь из класса, в общем. Так что я разорвал зрительный контакт и опустил глаза в свой блокнот, снова погружаясь в музыку и рисование. Но довольно скоро я почувствовал, что рядом кто-то стоит и смотрит на меня. Пристально смотрит, даже разглядывает. Я вынимаю наушники из ушей и поднимаю взгляд на своего наблюдателя. Им оказывается тот самый голубоглазый парень. Он примерно моего роста, брюнет, волосы растрепанные, но выглядит очень… правильно. Это кажется одной его чертой, без которой он будет не он. — Что-то нужно? — интересуюсь я, смотря ему прямо в глаза. Парень смущенно опускает глаза, то ли пугаясь моего взгляда, то ли из привычки. А может, еще из-за чего. Из-за того же смущения. — Я… новенький. И я… не знаю здесь никого… — Хочешь, чтобы я тебе помог? Он поднимает глаза, и я вижу, что в них что-то загорается. Да, он определенно этого хочет. Даже странно, что он так радуется. И хотелось бы заметить, что у него очень привлекательный голос. Очень глубокий, с хрипотцой. — Ну… это было бы очень кстати. — Что ж, я Дин, — протягиваю руку. — К-кастиэль, — немного заикаясь отвечает парень, неуверенно пожимая протянутую руку. — Отлично, Кастиэль, — говорю я, убирая руку и думая о том, что имя у него странное. Но красивое. — Тебе стоит запомнить несколько важных вещей: здесь все любят таких милых застенчивых мальчиков вроде тебя. Готов поспорить, что ты отличник. Отличников тоже все любят. Особенно за то, что они дают списывать. Но я — не все. Я никого не люблю и самое последнее, что тебе стоило делать — это просить у меня помощи. Я одиночка, окей? У меня здесь нет друзей. Здесь я только потому, что хочу получить образование. Так что лучше спроси вон у той брюнетки, что промахнулась и села на парту, а не на стул, и которая не в состоянии закрыть свой рот даже на секунду. Для справки: ее зовут Мэган. Кастиэль испуганно смотрит на меня, краснеет, кивает головой и, быстро развернувшись на каблуках, направляется в сторону Мэган. Я возвращаю наушники на их прежнее место, но не продолжаю рисовать. Некоторое время я просто наблюдаю за новым знакомым. Он застенчиво что-то бормочет Мэган. Та слащаво улыбается, кладет руку ему на плечо и что-то отвечает, перемещая руку на спину и опуская ее ниже, к лопаткам. Из-за наушников и музыки я ничего не слышу, но слышать в данном случае совсем не обязательно, чтобы понимать, о чем они говорят. Кастиэля, кажется, не вполне устраивает то, что делает (а возможно, что и то, о чем говорит) Мэган, но я совершенно уверен, что он ничего ей об этом не говорит. Я таких мальчиков знаю насквозь. Впрочем, в нашей школе я вижу насквозь каждого. Нет, это не признаки того, что я зазнался или слишком самовлюблен. Нет, я не считаю себя каким-то Богом или хотя бы чем-то близким к этому. Просто опыт показывает, что все мои выводы насчет людей оказываются верными. Чистой правдой. Наконец звенит звонок. Я никогда не включаю музыку на полную громкость, поэтому я прекрасно слышу его и вынимаю наушники из ушей. В отличие от многих в этом классе, я правда учусь. Поэтому плеер, наушники и блокнот сразу после звонка на урок оказываются в рюкзаке. Приходит учитель, начинается урок. Я внимательно его слушаю, но все равно не могу удержаться от того, чтобы перевести взгляд на лохматого брюнета, который решил сесть на следующем от меня ряду, на предпоследнюю парту. С моего места на него открывался чудесный вид, поэтому я мог его разглядывать. Меня порадовал тот факт, что он не собирался пинать балду, как это любили делать остальные одноклассники. Иногда он закусывал кончик ручки и о чем-то задумывался. На меня он не обернулся ни разу за весь урок. И я не уверен, что испытал облегчение. Буквально за минуту до конца урока учитель попросил нас сохранить тишину и объявил, что в качестве домашнего задания будет доклад, который мы должны выполнять в парах. Практически все обернулись на своих друзей, улыбнулись им или подмигнули, как бы договариваясь, что делать его они будут вместе. До появления Кастиэля в нашем классе было нечетное количество человек. И каждый раз, когда домашним заданием был проект или доклад, я всегда оставался один. Это меня очень радовало. Но в этом году все поменялось. — Доклад о творчестве Альбера Камю. Так, давайте я запишу, кто с кем будет работать, — говорит учитель, беря в руки блокнот и ручку. После того, как все называют свою пару, он смотрит на меня и говорит: — Дин, ты как всегда один? Я собираюсь кивнуть, но меня останавливает голос Мэган: — Мистер Волковски, у новенького Кастиэля нет пары. Я вдруг понимаю, что она права. Мне придется работать с кем-то в паре. И этим кем-то оказался новенький. Что ж, это все же лучше, чем та же Мэган, которая просто сбрасывает на тебя всю ответственность за доклад, даже не пытаясь что-то сделать. Остается надеяться, что Кастиэль имеет те же взгляды на литературу, что и я сам. Иначе наверняка возникнет спор. А спор, как известно, ни к чему хорошему привести не может. Так или иначе, я буду считать себя тем, у кого точка зрения наиболее правильная, а Кастиэля тем, у кого вместо мозгов вата, а его мнение просто пустышкой. Точно так же и Кастиэль. — Отлично! Дин, я считаю это хорошо, что ты наконец-то попробуешь работать с кем-то в паре, — говорит учитель, записывая меня и Кастиэля в блокнот как напарников. При этих словах учителя Кастиэль в первый раз за весь урок поворачивается и смотрит на меня. В его взгляде черным по белому читается сожаление и совсем немного страх. Даже не страх, а просто волнение. Он явно не уверен, что мы поладим. Точнее, он не уверен в том, что я захочу с ним поладить. — Крайний срок сдачи: эта пятница. Задание не самое сложное, так что постарайтесь, пожалуйста, успеть. Звенит звонок, все срываются с мест. Поднимается шум и гам, все начинают говорить, как будто сто лет не виделись. Что-то обсуждают, смеются. Мы с Кастиэлем последние, кто еще не вышел из класса. Он довольно медленно убирает свои вещи в рюкзак. Я подхожу к нему и говорю: — Не смотри на меня, пожалуйста, таким виноватым взглядом. Ты не навязывался мне в напарники, и бить я тебя не буду. Кастиэль кивает, не поднимая на меня глаз. Я вижу, что он слегка краснеет. Наверное, это оттого, что ему непривычно понимать, что кто-то может прочитать его мысли, просто посмотрев на него. — Когда начнем? — спрашиваю. — В любое удобное для тебя время. Я свободен после уроков всю неделю, — отвечает Кастиэль, застегивая рюкзак. — Сразу после уроков в школьной библиотеке. Это тебя устроит? Кастиэль кивает. — Я могу идти? — спрашивает он, решаясь поднять на меня глаза. — Мы не на допросе, — я пожимаю плечами. — Конечно. Он снова кивает и быстро выходит из класса. Кажется, я его пугаю. Что ж, надеюсь, работе это не помешает. На весь оставшийся день я забываю о пугливом новом однокласснике и полностью погружаюсь в уроки и музыку. Рисунок я заканчиваю на большой перемене во время ланча. Получилось неплохо, как мне кажется. Я нарисовал немного звезд на небе. Таких, знаете… не настоящих. Но очаровательных. Они освещают ночное небо. Это красиво. Нет, моя работа не шедевр, я ни в коем случае так не считаю. Просто она вышла… хорошей. Да. После уроков я направляюсь в библиотеку. Кастиэль уже там. Он сидел за одним из столиков в самом углу, который сразу заметить довольно трудно. Но я заметил, потому что я, как правило, именно этот столик и выбираю. Голубоглазый уже взял несколько книг и смотрел в одну точку, видимо о чем-то размышляя. Я подошел к нему. Заслышав шаги сзади себя, он обернулся. — Дин, — говорит он. — Здравствуй. — Здоровались вроде. Кастиэль кивает и слегка краснеет. Я сажусь напротив него. — Итак, что ты можешь сказать о творчестве Камю? — спрашиваю я его. Кастиэль выглядит более уверенным после этого вопроса. Он устраивается поудобнее на стуле, расправляет плечи и совершенно спокойным голосом говорит: — В своем творчестве он рассмотрел концепцию отчуждения личности и общества. В своих произведениях он придерживается умозаключений философии существования, экзистенциализма. Все книги Камю претендуют на то, чтобы быть трагедиями метафизического прозрения. Я хмыкаю, не в состоянии подавить небольшую улыбку. — Мне нравится, — говорю я. Кастиэль непонимающе смотрит на меня, но я ничего не поясняю. Просто предлагаю начать работу. — Не возражаешь, если я буду писать в наушниках? — говорю я, вынимая из рюкзака плеер. — Совсем нет, — отвечает Кастиэль. Он в нерешительности смотрит на меня, как будто хочет что-то спросить, но не решается. Он глубоко вдыхает и наконец произносит: — А что ты слушаешь? Я пожимаю плечами: — Я меломан. Но в данный момент мне ужасно нравится одна песня… — я вдруг понимаю, что собирался дать кому-то незнакомому то, что мне дорого. Поделиться тем прекрасным, что у меня есть. С чего бы это я? .. — Не важно. Кастиэль кивает, принимая несколько зажатый вид. Черт, ну что он за человек такой? Я же не хотел обидеть. — На, послушай, — говорю я, протягивая наушник и включая ту самую песню. Мы молча сидим и работаем все три минуты и тридцать восемь секунд. Все то время, что играет песня. Я забыл поставить ее на повтор, поэтому тянусь за плеером. Когда я поднимаю взгляд на Кастиэля, он выглядит очень сосредоточенным и серьезным. Некоторое время он молча смотрит на меня, после чего говорит: — Это очень красиво, Дин. Я чуть было не открыл рот от удивления. Я мечтал о такой минуте очень долгое время, а сейчас едва знакомый мне человек говорит то, что я и не надеялся услышать от кого-либо. Хотя бы потому, что я не собирался ни с кем делиться своим прекрасным. — Я рад, что тебе понравилось. — Ты… ты не мог бы поставить ее на повтор? — робко спрашивает парень. Боже, да! Да, я могу и хочу. — Конечно, — спокойно отвечаю я, понимая, что забыл нажать кнопку «play». Так бы песня уже играла по второму кругу. — Честно говоря, — говорит Кастиэль, — мне почему-то казалось, что тебе нравится что-нибудь тяжелое. Метал, рок. — Я слушаю это периодически, но… такие песни наводят на мысли о прекрасном. Это мне нравится больше. Господи, ну зачем я это ему рассказываю? Кто он вообще такой, чтобы я говорил с ним об этом? Нужно уже закрыть к чертовой матери рот. На нашей общей работе оказывается довольно сложно сосредоточиться после этого. Хотя ничего особенного, кажется, не произошло. Как ни странно, работа была закончена немногим меньше, чем через пару часов. — Что ж, — говорю я. — На этом все. Кастиэль кивает. — Спасибо тебе за работу, — говорит он, поднимаясь и собирая книги в рюкзак. — Тебе спасибо. Кастиэль робко улыбается и застегивает рюкзак. — Тогда… пока? — До встречи, — отвечаю я. Он снова кивает и выходит из библиотеки. Я смотрю ему в след и пытаюсь понять: что в нем особенного? Почему я вел себя подобным образом? В прочем, это не важно. После того, как мы вместе выступим с докладом, мы вряд ли продолжим общаться. Я встаю из-за стола, вставляю второй наушник в ухо и направляюсь к выходу. Пускай сегодня я повел себя странно, этого больше не повторится. Совершенно точно.