жить в твоей голове

1. Слово «нет», видимо, вообще для Пак Чимина ничего не значит, во всяком случае, на все вежливые или не очень отказы Чонгука он вообще никак не реагирует или наоборот только усиливает натиск. Чонгук мужественно продолжает слать его к Хосоку вместе со всеми просьбами в духе «давай посмотрим Трансформеров» или «сегодня по энимал плэнет программа про вомбатов, давай глянем вместе», потому что: а) Пак Чимин его раздражает/откровенно крипует (нужное подчеркнуть); б) с Пак Чимином невозможно ничего нормально смотреть: слишком длинные у него руки, когда не надо, ну и голос прорезается; в) Чонгук ненавидит вомбатов. А Чимин, кажется, вообще бессмертный, потому что продолжает улыбаться и настаивать, и даже как-то убалтывает Чонгука посмотреть с ним "Люди Икс". Чимин полфильма светится счастьем и разбрасывает попкорн, а потом— А потом Чонгук находит его руку у себя на колене. Чонгук, наверное, тоже бессмертный. Тот инцидент замалчивается, фильм благополучно досматривается и забывается, Чонгук все так же посматривает на Чимина с непониманием, а тот привычно не обращает на это никакого внимания. Хосок тащит их к себе отдохнуть и расслабиться, говорит, что выпивки не будет, только уже через полчаса глупо гыгыкает в Тэхена и усиленно лезет обниматься. Чонгук прячется по углам и за спиной Сокджин-хена, который выглядит замученным и вот совсем не расслабленным. Чимин играет с Юнги в футбол, усевшись перед телевизором и зажав в пальцах джойстик, — и проигрывает с разгромным счетом. Намджун даже интересуется, не за Бразилию ли он играл, а Чимин в ответ дует губы и говорит, что это «очень жестоко с твоей стороны, хен». Ближе к трем ночи Сокджин настаивает на том, чтобы все улеглись — на том, чтобы уложить всех спать. Хосок зовет Чонгука спать вместе, но тот отнекивается: в прошлом спать с ним было адским адом из-за слишком подвижных и худых конечностей, а еще привычки бормотать всякие ужасы во сне. Хуже не будет, говорит себе под нос Чонгук и решает спать с Чимином на полу. Чимин лежит смирно первые минут десять — пока не затихнут шорохи и не захрапит Намджун, уткнувшийся лицом в подушку, — а потом двигает ближе к Чонгуку, прижимается к нему горячим сильным бедром и выдыхает куда-то в плечо. Чонгуку вообще не окей, он задерживает дыхание и косит глазом в темноту, где предположительно должно находиться лицо Чимина, но разглядеть ничего не может, только прислушивается к тому, как тихо шуршит одеяло. Чонгуку дернуться почему-то страшно, он напрягается и тяжело сглатывает, а Чимин, придурок этот, жмется еще ближе, и — бляяяяять — Чонгук отчетливо ощущает его стояк. Позвать бы на помощь, но не поймут и вообще не мужественно это, поэтому Чонгук все-таки пытается отстраниться, отползти в сторону, только Чимин сжимает его бок и не выпускает. От него слабо пахнет алкоголем и, кажется, Юнги, а потом у Чонгука не остается сил на то, чтобы подмечать детали, потому что Чимин лижет его шею, кусает и целует, и все это сливается в одно горячее что-то. Чонгук терпит ровно до того момента, когда Чимин пытается забраться ему в штаны — а потом отталкивает его и уносится прочь в ванную. Из зеркала на него смотрит напуганное и раскрасневшееся лицо, на шее — блестящий влажный след и несколько розоватых пятен. Чонгук, был бы помладше, свернулся бы улиточкой и заплакал, обиженный на весь мир, только сейчас он уже взрослый — и проблемы у него взрослые. Он забирается под душ и долго трет лицо под теплой водой, а потом так же долго и отчаянно дрочит, потому что Пак Чимин (будь он проклят) горяч как тысяча солнц. Чонгук быстро отодвигает эту мысль в самые дальние закоулки сознания и списывает все на гормоны, хотя от этого как-то вообще не легче. Он возвращается в комнату и минуты полторы просто стоит, прислонившись к дверному косяку. К Чимину подходить вообще не хочется, правда, уж лучше под крыло к Хосоку, но почему-то Чонгук делает шаг вперед и забирается на свое еще чуть теплое место. Кажется, он видит, как блестят в темноте глаза Чимина, его ровные вдохи-выдохи щекочут чонгуков локоть. И если бы Чонгук не пришел спать с влажными волосами, то подумал бы, что капля, скатившаяся по его виску — это испарина. Их отношения почти не меняются, ну, может, только Чонгук становится чуть более дерганным, а у Чимина появляется привычка касаться его рук — и, блин, это странно. У Чонгука начинаются экзамены, и времени на друзей вдруг становится в разы меньше, все его общение с внешним миром в эти две недели ограничивается звонками и сообщениями в катоке. Чимин предлагает прогуляться как-нибудь, и Чонгук даже соглашается, только в последний момент все планы летят к чертям, и между ними как-то незаметно повисает тишина. Та ночь у Хосока вымывается из памяти на удивление быстро, хотя Чонгук был уверен, что так просто от этого не отделается и всю жизнь будет видеть кошмары. Это ему на самом деле снится — всего один раз, но потом Чонгук лежит, прижавшись щекой к подушке, и боится закрыть глаза: в трусах тесно, щекам горячо, Пак Чимин, гори в аду. Это стыдно и неловко, и Чонгуку хреново, когда он встречается взглядом с Чимином — правда, только первые несколько дней. Потом все мысли и воспоминания сглаживаются новыми, Чимин становится совсем как обычно, а Чонгук не видит особого смысла в том, чтобы ворошить все это темное и мутное. Со временем Чимин даже перестает быть таким бесячим, Чонгук позволяет себе расслабляться рядом с ним и смеяться над некоторыми его шутками. Медленно, но верно вещи становятся немного проще, и Чонгук, наверное, этому все-таки рад. Между последним экзаменом и предыдущими недельный перерыв, и Чонгук сам зачем-то вызванивает Чимина, а тот смеется в трубку, говорит, что скучал и сам был бы не прочь отвлечься от зубрежки. Чонгук заваливается к нему с пакетом чипсов и двумя литрами колы, а о том, что фильмы смотреть с Чимином невозможно, вспоминает только на втором часу просмотра. И не то чтобы Чонгука трогали моменты, когда Чимин засыпает, привалившись щекой к его плечу, или широко, по-хенски обнимает, провожая домой. Он сонный и лохматый и кажется еще меньше обычного, Чонгук мнется на лестничной площадке, а когда дверь за Чимином закрывается — слетает по лестнице на пролет ниже и прижимается плечом к нагретому за день солнцем оконному стеклу. Чонгук расправляется с экзаменами, когда большинство его знакомых полностью проглатывает сессия. Он мается от жары и скуки, на улицу выйти нет ни сил, ни желания. С Чимином за это время он видится всего один раз и то мельком, но запоминает, что на нем была дурацкая кепка с энгри бердс, а еще он выглядел очень усталым и по-своему милым. Пока Чонгук катается по вечернему городу в пустом автобусе, в его голове что-то щелкает и ломается — совсем-совсем безнадежно. Чимина очень, просто до одури хочется обнимать. Чимин закрывает сессию на скромное «могло быть в тысячу раз хуже», его вновь становится невыносимо много — только невыносимо уже немного по другой причине. Чонгук перекатывает умирающим дельфином по полу под вентилятором, а Чимин рядом воет и смахивает со лба пот, говорит, что еще немного и точно сварится. Квартира похожа на огромную кастрюлю, засунутую в раскаленную печь, перед глазами все плывет и размазывается цветными мутными пятнами, а потом Чимин обреченно вздыхает и стаскивает с себя майку — простым, не картинным совсем жестом, только у Чонгука пальцы на ногах поджимаются при взгляде на его грудь и плечи. Чимин потягивается и жмурится, у него кожа блестит от пота и челка липнет ко лбу и вискам, Чонгук перекатывается на бок, спиной к нему, и прикрывает глаза; плохо, чертовски плохо. От жары едет крыша совсем, а еще Чимин этот падает рядом, подкатывается к Чонгуку так, что их спины соприкасаются. Между лопатками Чонгука и чиминовой горячей кожей — только тонкая ткань футболки. Близко — так близко, что дыхание перехватывает, и, блин, правда, когда он успел стать таким впечатлительным. Чимин тычет его под бок, хихикает чего-то там, говорит, что надо обязательно поехать купаться на выходных, а у Чонгука перед глазами Чимин, мокрый с ног до головы, с налипшим на ступни и икры светлым песком и— Он открывает глаза и разворачивается лицом к глядящему на него через плечо Чимину. Тот замолкает, смотрит мягко и, блин, всепонимающе, а у Чонгука сердце в горле заходится. От жары, невыносимой летней жары. — Кажется, я сейчас потеряю сознание, — выдыхает Чонгук, а Чимин хмыкает, тянется к нему и обнимает за шею. Горячо и липко; Чонгуку так хреново не было, даже когда он проводил самые жаркие дни рядом с чудовищно нагревшимся ноутбуком. Чимин — печка такая, раскаленный уголь в его руках — подается вперед и ловит губами сухой и жадный чонгуков рот, жмется-цепляется, словно Чонгук — его единственная надежда, последний жизненный оплот. — Сейчас — правда, не надо, — и в первый раз за все время Чимин кажется намного старше, словно разница у них не два года, а минимум пять. Места между ними совсем не остается, Чонгук уже не различает, где чьи ноги-руки, дышать невозможно; Чимин забирается на него, склоняется ниже и, положив на затылок ладонь, долго и мягко целует, пока Чонгук не мычит протестующе и не упирается рукой ему в грудь. В горле бьется собственное сердце, под пальцами — чиминово, и это все вдруг кажется слишком интимным и серьезным. Чимин — это же повод для вечных шуток, которые на самом-то деле всегда выходят чуть жестче и тяжелее, чем следовало бы; это сообщения, забитые смайлами, добавляющими плюс тысячу к идиотизму; это попытки быть хорошим хеном, заканчивающиеся тем, что он остается просто хорошим другом. Чимин нависает над ним, Чонгук видит, как напряжены его плечи и руки. В голову ударило, накрыло, смяло — вот, на что это похоже. От чужих прикосновений — не робких совсем, уверенных — Чонгука прошибает дрожь, парализует и лишает сил напрочь, лежи и смотри, лежи и чувствуй, чувствуй острее в тысячу раз. Чимин целует его шею и плечи, покрасневшие от солнца, прикусывает чуть более бледную кожу под ключицами — там, где ее обычно закрывала майка. У Чонгука трясутся руки, когда он обнимает Чимина за сильную горячую шею, зарывается ладонью в густые, влажные на затылке волосы и пытается целовать в ответ: макушку, лоб и щеки. Их лица так близко, что Чонгук отчетливо видит морщинки в уголках чиминовых глаз, трещинки на его блестящих от слюны губах и едва заметный узор на радужке. Интересно, чем это закончится: взаимной дрочкой или взаимным же избиением; Чонгук стонет, несдержанно и удивленно стонет, когда Чимин обхватывает его член через ткань шортов и сжимает. Это неправильно, все должно быть не так, потому что Пак Чимин Чонгука бесит, бесит, бесит!.. Он всхлипывает, жалобно и по-щенячьи, стыдно и возбуждающе, нельзя и хочется, лучше умереть, чем вот так — быть разорванным напополам всем этим опасным и противоречивым. Чимин лижет его живот, придерживая за бок, и мягко водит ладонью между ног — безумная совсем пытка, а Чонгуку ведь много не надо, чтобы быть готовым выложить все, абсолютно все. И про то, как Чимин ему не нравится, как невыносимо смотреть с ним фильмы, какой у него ужасный смех, а еще — а еще о том, какой Чимин теплый и взъерошенный со сна, что его хочется обнимать и касаться и что Чонгук когда-то видел его во сне и тогда было совсем хорошо и стыдно. Чимин тянется к его губам, кусает и целует, а потом выдыхает отчаянное такое «Чонгук-а», касается-касается-касается так, как никто и никогда, потому что Чонгуку чертовых семнадцать и все это совсем новое и пугающее. Этот день должен был закончиться опустошенной бутылкой колы и ледяным восхитительным душем, может, вечерней прогулкой в парке с ребятами, но точно, стопроцентно точно не чужой рукой на чонгуковом члене. Проблемы — настоящие проблемы начинаются в тот момент, когда Чимин прижимается стояком к его бедру и начинает дышать часто и загнанно. У Чонгука перед глазами не то что фейерверки — куда там — абсолютные черные дыры. Когда на ухо — чужие стоны и всхлипы, когда единственная отчетливая мысль о том, что его по-настоящему хотят; за что ему вообще все это. Чонгук толкается в ладонь Чимина, между горячих и каких-то детских пальцев; все это кажется таким нереальным, ненастоящим, все это происходит настолько не с ним, словно смотришь какой-нибудь хреновый 3D-фильм. Страшно только, что Чимин сейчас скажет что-нибудь, и после этого — все, полный ад и Израиль. Что-то вроде «ты мне давно нравился, а сейчас вот вообще очень-очень» или «давай будем секс-друзьями», но он только стонет свое бесконечное «чонгукчонгукчончонгук», и Чонгук в жизни так не хотел, чтобы это имя было чужим, чтобы все это — вообще не про него. Чон Чонгук, он ведь хороший парень и к геям никакого отношения не имеет. К Пак Чимину — тем более. Не-ве-ро-ят-но. Чонгук закрывает глаза и делает глубокий вдох. В трусах совсем мокро. Чимин обнимает его так, словно они сейчас должны будут расстаться навсегда, разделенные тысячей галактик или типа того. Странно, что еще ребра не трещат, хотя, может, Чонгука оглушило немного или чувства все отключило-вырубило. Чимин молчит — и спасибо ему за это. Вентилятор гоняет по комнате жаркий воздух и ерошит волосы у Чонгука на макушке; атмосфера почти идиллическая. Чимин ерзает на нем, его теплая щека прижимается к чонгуковой. Когда все это успело стать настолько безнадежным? Они лежат так, кажется, целую вечность — бутерброд из человеческого мяса и костей; Чонгук открывает глаза и косит взглядом на чиминово ухо — аккуратные мочки с крошечными сережками-гвоздиками, при наличии фантазии можно подумать, что и не Пак Чимин это вовсе, а девчонка какая-нибудь. Чонгук поднимает руку да так и замирает, Чимин мягко сопит ему в висок. Понять бы еще, когда он ошибся — и в какой момент эта ошибка стала фатальной. Может, это все из-за того вечера, может, вообще из-за их знакомства или существования. Чонгук опускает ладонь Чимину на макушку и замирает. Рука дрожит. В смысле, хрен его знает, что обычно делают люди после взаимной дрочки. Два не-самых-лучших друга. Может, Чонгук тоже просто неудачник. Космический. Или Пак Чимин, словно царь Мидас, превращает все, нет, не в золото — в проблемы. Это его особый смертоносный скилл; Пак Чимин — главный злодей в чонгуковой вселенной. — Сыграем во что-нибудь? — голос у Чимина теплый и сиплый. Чонгук мычит себе под нос что-то неопределенное. Уже играют. В какое-то непонятное что-то. Ни правил, ни костей, ни даже курса обучения на первом уровне, а тут у них кажется самый настоящий босс, финальный матч и последние клетки до финиша. Финиш — это, наверное, мозгу, только дальше-то наверняка еще веселее будет. Чимин скатывается с Чонгука и еще долгую минуту лежит, прижавшись теплым голым животом к его боку. Выражение морды лица — совершенно счастливое. И про взаимную дрочку. Чонгуку не то что неловко — кажется, он вот-вот сгорит от стыда — но он тянет Чимина за плечо ближе, кладет руку ему на живот, ощущая ладонью каждый вдох и выдох. Оставаться в долгу? Черта с два. Тем более у Пак Чимина. Ладонь скользит ниже, под край чиминовых шорт. Жутко, жутко стыдно и жутко интригующе. Потому что Чимин напрягается весь, сжимает пальцы на чонгуковом запястье и мелко царапает его ногтями. Его способ сказать «еще». Или «быстрее». Чонгук хочет сначала закрыть глаза и представить, что это какой-то совсем ебанутый ночной кошмар, но потом смотрит на лицо Чимина — и просто не может. Чимин кусает губы, и жмурится, и стонет — томно так, с придыханием; у него блестящий от пота лоб и кадык часто дергается под кожей. Наверное, стоило бы сказать что-то вроде «извини, у меня не так много опыта в этом», и «я не знаю, как обычно делаешь это ты», и «блять, Пак Чимин», но Чонгук сам дышит через раз, а потом они целуются-целуются-целуются — и у Чимина такие классные губы, господи, почему. Чимин кончает ему в ладонь, и где-то по краю сознания тускнеющей кометой скользит мысль: «Отличное начало большой дружбы». Чимин, кажется, пытается засмеяться, только его «ха» больше похоже на кашель. Приплыли. Чонгуку в какой-то момент становится дико страшно, просто до панического какого-то ужаса. Во что вляпался-то, а. Он вытирает опухшие губы тыльной стороной ладони, встает нарочито неторопливо с пола и замирает, глядя на Чимина сверху вниз. Вентилятор гоняет по комнате воздух, и Чонгуку, правда, не хватает только развевающегося плаща супергероя за спиной. Что-то вроде: «Пак Чимин, я проиграл тебе до этого, но сейчас взял реванш». И: «Я еще вернусь, если ты устроишь очередной конец света». (мне бы очень хотелось вернуться) У Чонгука в трусах становится почти холодно, он делает шаг назад, потом полшага, а потом разворачивается и торопливо выходит из комнаты. Другие, далекие совсем галактики находятся под угрозой, и у Чонгука нет времени возиться с проигравшими. Чимин смотрит ему вслед — Чонгук знает. Он не планирует избегать Чимина — просто так получается. Чимин приходит, а у Чонгука в этот момент появляются какие-то неотложные дела, привет-кивок, пока-кивок — все их общение за полторы недели. За это, за все эти маленькие случайности Чонгуку все-таки стыдно. Чимин зовет его на выходные в Пусан с ребятами, искупаться и вообще хорошо провести время, но у Чонгука внеплановая поездка к родственникам в Тэгу, которых он и не помнит толком, и, нет, извини, в этот раз без меня. Чимин, наверное, обижается, хотя виду не подает, говорит ровно «удачной поездки» и кладет трубку. Чонгук, как дебил последний, стоит и слушает гудки, и в этих гудках — другой мир, мертвый эфир, в котором Чимина не существует совсем, а жизнь проще не кажется. Чонгуку, наверное, нужен психоаналитик, только, где его возьмешь? Не реветься же в плечо Намджуну или Юнги. Первый, как настоящий гуру любовных дел, даст какой-нибудь отчаянный совет, второй — засмеет, в грязь втопчет, а потом скажет что-нибудь про то, что любовь для слабаков. И вообще, не плачется никому Чон Чонгук, не в его это стиле. И не ломает его, не заставляет теряться и нервничать вся эта каша, заваренная на какой-то хрен Чимином. У Чонгука последний любовный краш был аж два года назад — надежно и понятно: вот девчонка, и она мне нравится, я ей... Может быть. Во всяком случае, очень хотелось бы, но сделать первый шаг — увольте. Слишком крут и все дела. И не то чтобы Чонгук отчаянно краснел или забывал, как дышать. Его хотя бы не рвало каждый раз, когда она к нему обращалась, ну, как того чувака из "Саус Парка". И есть Пак Чимин. Чонгук ведь всегда делал домашку, помогал родителям по дому и не сидел за компом позже двух ночи. И вообще, неплохой ведь парень. Ему самым наглым образом отдрочил Пак Чимин — даже разрешения не спросил. Мудак. Обидно. Непонятно. Чонгук повел себя еще лучше, хотя за это самое стыдно почему-то меньше всего. И что теперь со всем этим делать. Вот в голове у Чонгука — мертвый эфир. Ни одной разумной мысли. Только паническое такое шипение. Чонгук честно пытается не палить фотки ребят из Пусана. Во всяком случае, пытается делать вид, что не палит. Никаких лайков и комментариев, только тишина и горячий корпус телефона по ту сторону экрана. Пак Чимин находит стремные круглые солнечные очки и дует губы, и — конечно, Чонгуку это только кажется — они выглядят все еще чуть опухшими. Чонгук вздыхает и закрывает к чертовой матери инстаграм: у него столько дел, столько племянниц, которых надо нянчить, и столько дежурных вопросов, на которые всегда так скучно отвечать. Обнимать Чимина все еще хочется. Август подбирается как-то незаметно, и кто-то в ленте в честь этого постит солнечную фотку с надписью «august be nice to me». Температура стабильно плещется на уровне тридцати пяти градусов, и со временем Сеул перестает казаться главным филиалом ада. В воскресенье заряжает дождь, тяжелый и громкий ливень, отбивающий каплями заунывный ритм весь день. Тучи, медленно, но верно надвигавшиеся на город, затягивают небо грязно-серой пеленой, и, кажется, что нет уже там никакого неба. Чонгуку впервые за последние два месяца становится холодно, он бегает по квартире и закрывает форточки, а потом сворачивается клубком под пледом и смотрит все двенадцать серий «Норагами». Раскаты грома изредка перекрывают звук в наушниках, и на секунду после этого кажется, что весь мир тонет в облаке тишины. К вечеру ливень смолкает, только с крыш и водостоков падают частые капли; Чонгук выбирается на улицу и, закутавшись поплотнее в толстовку, устраивает себе бесконечно долгую прогулку по городу. Яркий неон вывесок слепит глаза и красит лица прохожих в желтый-красный-синий, они похожи на призраков или на инопланетян; кажется, Чонгук даже видит Юнги, переходящего дорогу на перекрестке, но, наверное, это просто какой-то глюк. Это странно, но даже самый большой город становится меньше, если тебе одиноко. Одиноко — это, конечно, не то слово, совсем не то, но подобрать что-нибудь получше у Чонгука не получается. Лицо Чимина не стирается из воспоминаний только благодаря редким селкам в инстаграме, хотя сколько они не виделись? Чуть больше двух недель? Остается только голос, словно на записи диктофона: «Привет, давно не видел тебя, Чонгук-а. Хорошо отдохнул? Было бы круто встретиться как-нибудь, Тэхен по тебе дико скучает, совсем грустный стал». А Чонгук мычит в трубку и ждет, отчаянно ждет, что Чимин вдруг засмеется и скажет, серьезно и искренне: «я тоже». Чимин говорит только, что не в чонгуковом возрасте становиться затворником и желает удачи; Чонгук после этого выпивает три кружки горячего какао и вместе с мамой смотрит несколько старых эпизодов "we got married". Той ночью ему упорно не засыпается, и это — тоже особая магия Пак Чимина. Чонгук забегает в магазин и покупает себе арбузную жвачку, две подушечки на язык — как в самой лучшей рекламе. Пока он думает, как лучше вернуться домой — пешком или на автобусе — вновь заряжает мелкий противный дождь, и Чонгук прячется под крышей автобусной остановки. Капли залетают даже под козырек и разбиваются у самых чонгуковых ног, попадая на кроссовки; он отступает в самый угол и натягивает на голову капюшон. Краем глаза он замечает движение справа, правда, сначала кажется, что ему это почудилось, когда удается разглядеть, кто это — хочется, чтобы почудилось. Чимин смотрит на него блестящими глазами из темноты, волосы у него влажные на кончиках, руки в карманах, рюкзак свешивается с плеча. У Чонгука на лице, наверное, то выражение, с которого вечно все ржут — испуганного большеглазого зайца. — О. В смысле, это лучшее, что он может сказать. «О» — это как «я надеялся тебя сегодня встретить» и «черт, мне пора бежать». Чимин вскидывает брови, а потом делает пару быстрых шагов вперед, хватает Чонгука за рукав и держит крепко-крепко. — Ну просто у тебя лицо, словно ты сейчас убежишь. Или в обморок упадешь, — он, кажется, пытается пошутить, но взгляд остается каким-то далеким. Чонгук кивает. Мозг стремительно начинает отказывать, словно от нехватки кислорода, и вообще чувство, что его сейчас вырвет. Пак Чимин — его личная Венди Тестабургер. — Эй, это ведь моя обязанность — быть глупым, толстокожим недохеном, — Чимин дергает его за рукав и смотрит едва ли не с надеждой. Чонгук, в общем-то, не может не согласиться. Он кивает еще раз, дождь шумит на каких-то запредельных частотах, и, кажется, что на Чонгука нацепили беруши. У Чимина прохладная и чуть влажная ладонь, когда он просовывает ее Чонгуку под капюшон и кладет на шею. И губы — горячие, вот совсем как тогда, только в тысячу раз круче. Если Чимин все это заварил— То Чонгук будет получать удовольствие. Хорошо, что темно и вообще ночь почти, летняя синяя ночь — так стоило бы подписывать баночки с гуашью. Конкретно в этот момент времени это любимый чонгуков цвет, он выливается на улицы и на лицо Чимина, расплывается огромной темной кляксой. Город с его переплетением улиц и белыми полосками пешеходных переходов, желтая крыша автобусной остановки, чиминов размытый силуэт — все это становится одним целым. Юнги бы поржал над ним — над ними — и сказал бы, что люди глупы, потому что все усложняют. Или усложняют, потому что глупы. Чимин — темно-синее пятно бесконечно родного и привычного тепла, жмется ближе, еще пытается целоваться, хотя дыхалки ни у одного из них не хватает. Вообще все это очень похоже на первый полет в костюме железного человека. Кажется, что сейчас сердце остановится, но... Завораживает, наверное. Чимин отстраняется и нервно дергает шнурок на чонгуковой байке, это забавно и мило (неловко признавать), и вообще он, наверное, смущен, ну, то есть до улыбки в уголках губ, порозовевших круглых щек и пустой совсем головы. Разрезая светом фар дождевую завесу, к остановке подкатывает автобус и замирает с открытыми дверями, желтый свет падает прямоугольниками на блестящий и словно живой тротуар. — Тебе в другую сторону, — говорит Чонгук, но ладонь Чимина на секунду — на крошечную в контексте истории вселенной секунду — находит его ладонь. Чимин говорит «я знаю» и тащит его к автобусу, вталкивает внутрь и заскакивает следом на ступеньку. У него с челки капает вода, безвольно повисшую лямку рюкзака едва не прищемляет дверями, когда они с тихим шуршанием закрываются, надежно смыкаются за спиной Чимина. Кажется, что они попали на борт космического корабля и сейчас время отправить куда-нибудь далеко-далеко, в Вальгаллу какую-нибудь — на медовый месяц, а потом — потом можно вновь заняться спасением галактик. Иногда плохие парни ведь тоже становятся супергероями, правда ведь? Чимин жмется к его плечу.