жить в твоей голове

2. Это их негласное правило — мы вместе. К этому оказывается сложно привыкнуть, если постоянно об этом думать, поэтому Чонгук отключает лишние мысли, ставит ментальный фильтр на эту тему и перестает париться. Между ними — абсолютный штиль, и это, наверное, не так плохо. Чимин заходит к Чонгуку по вечерам и, если мамы нет, забирается к нему под плед и жмется теплым боком. Чонгуку вообще-то всегда хотелось завести собаку, и Чимин, наверное, не такая уж и плохая альтернатива. Чонгук устраивает себе бличе-марафон — все серии за сколько-получится-часов. Ичиго спасает Рукию, когда никто уже не смотрит на экран — под опенинг Чимин накрывает их с головой одеялом, под идущие ненавязчивым фоном звуки боевки — они целуются, мокро и лениво, а потом Чонгуку кажется, что он слышит щелчок замка в коридоре и торопливо скатывается с кровати. Хорошо, что только кажется. Чонгук делает им по кружке горячего шоколада, Чимину отдает ту, что побольше, и тот улыбается совсем счастливо, словно, блин, все знает и понимает. У Чонгука теплеют щеки, и Чимин тычется в них влажными от шоколада губами. Правая — два раза, левая — один, но Чонгук готов поклясться, что чувствовал короткое прикосновение языка к коже. Чимин остается у него на ночь: у него есть своя собственная зубная щетка, полотенце и футболка, в которой он спит. Пока Чимин неторопливо сушит волосы синим махровым полотенцем, Чонгук раскладывает ворох одеял на полу, кидает туда пару подушек и забирается в кровать, Чимин лезет следом и прижимается горячим после душа плечом к его руке. — Можно мне спать с тобой? — Чимин кладет подбородок Чонгуку на плечо и смотрит сонно и ласково. Да, конечно. Тебе всегда можно. Чонгук передает ему наушник и кивает. — Ага. Следующие пять серий они молчат (и не целуются), только Чимин как-то раз прижимается губами к голой коже над его лопатками. Чонгука аж дрожь пробивает. Мама укладывается спать, гаснет свет в ее комнате, и только в ванной мерно шумит стиральная машина. Чимин едва не засыпает у Чонгука на груди, наушник чудом не вывалился наружу, тонкий шнур белеет на шее. Чонгук помечает в закладках серию, на которой остановился, и выключает ноутбук. Чимин говорит «не забудь поставить будильник» и закутывается в плед, Чонгук придвигается к нему поближе, и их бедра соприкасаются. Чимин такой мелкий — его ступня прижимается к чонгуковой ноге, теплая и маленькая. «спокойной ночи», сказанное тихим чиминовым голосом едва не тонет в шуме проезжающей за окном машины, но Чонгук все-таки слышит — сгребает Чимина в охапку, так что его теплое дыхание чувствуется где-то в районе ключиц и волосы щекочут подбородок. — Ага, спокойной. В пять утра звонит будильник: сначала вибрирует, а потом проигрывает припев тэяновской "ринга линги", приглушенный подушкой. Громкость стоит минимальная: они проверяли — Чонгук просыпается, а мама нет. За окном уже светло, и Чонгук щурится на сонное лицо Чимина. — У тебя отвратительно пахнет изо рта. Чимин ворчит и нехотя открывает глаза, взгляд расфокусированный и тупой. — И доброе утро. Чимин пинает его по ноге и переворачивается на другой бок. — Знаешь, я бы еще хотел доспать, — Чонгук наваливается на него сверху и хрипит куда-то, где по идее должно быть ухо. — С тобой невозможно лежать в одной кровати. Чимин делает вид, что спит, а потом все-таки хрюкает себе под нос. — На самом деле ты тащишься от того, какой я теплый и классный. И вообще создаю атмосферу уюта. Возможно его и стоило бы назвать мудаком, но Чонгук сталкивает Чимина с кровати — и не чувствует никаких угрызений совести. Сентябрь подходит к концу, пожухлые, мокрые после недавнего дождя листья налипают на обувь, и кажется, что кто-то убавляет громкости у окружающего мира, но прибавляет — шагам. Парки замирают и выглядят словно больные раком; от них так и разит умиранием, и поэтому Чонгук всегда идет чуть быстрее, когда проходит мимо. За сколько-то-там-недель отношений мало что меняется. Никаких успехов и новых горизонтов, вдруг раскинувшихся перед ними. Чонгук обнимает чуть крепче, Чимин пользуется разрешением его целовать — вот и все. Настолько просто и понятно, что почти разочаровывает. Хосок говорит, что их отношения стали лучше. Друзьями они так и не стали — благополучно миновали эту стадию — и сейчас представляют из себя что-то. Пару чего-то. Плохо функционирующих друг без друга предметов. Чонгук начинает ненавидеть парки. До дома Чимина можно за пятнадцать минут добраться на автобусе. За сорок — если идти пешком. И за полчаса — если идти через сквер, растянувшийся на хренову тучу квадратных метров. Через весь сквер тянется идеально прямая дорога, выложенная серой плиткой. Еще там есть пруд, весной и летом кишащий водоплавающими птицами. Осенью все это вдруг начинает выглядеть невозможно уныло. В самом начале их знакомства с Чимином они как-то зашли сюда всей компанией. Намджун и Юнги лежали на скамейках, ленивые и важные, а Хосок, Тэхен, Чимин и Чонгук вились вокруг Сокджин-хена, притащившего с собой кусок хлеба прямо в сумке, так что крошки потом еще целую вечность налипали на ее содержимое. Чонгук думал, что они вчетвером сами в этот пруд заберутся и вместе с утками и лебедями будут выпрашивать еду у прохожих. Эта мысль (спасибо Ким Тэхену) нравится Чонгуку до сих пор. Последние сколько-то-там-недель Чонгук ощущает себя обманутым. Они целуются долгих полчаса, завалившись на чонгукову кровать, и в конце он почти не чувствует губ, только горячее и мокрое, словно их губы стерлись в кровь и сейчас должны срастись. У Чимина сбивается к черту дыхание (ладно, Чонгук вообще не понимает, как дышать) и в штанах стоит. Это так внезапно, что Чонгук решает, что, наверное, напоролся на какой-то штырь или типа того. Когда он осознает — становится немного неловко. Когда осознает Чимин— Чонгук, правда, никогда не видел такого ужаса на человеческом лице. Словно он вдруг предложил Чимину поиграть в игру — на выживание или спасение каких-то случайных частей тела. Чимин заливается краской, отталкивает Чонгука и — вылетает из комнаты. Дверь в ванную в тот раз захлопывается особенно громко. А Чонгук остается сидеть на краю кровати, на измятом покрывале, с покрасневшими и болезненно ноющими губами. Он хочет крикнуть: — Ты отдрочил мне три недели назад, когда мы еще не были так близки! Закричать от обиды и непонимания: — Ты знал — я знаю, что ты знал! — что бесишь меня, но все равно сделал это! Закричать, потому что Чимин, по сути, бесит все так же: — Пак Чимин, объяснись, мать твою! Чонгук падает на кровать и утыкается лицом в подушку. Постыдный момент из их (общей) биографии. Это едва ли можно рассказать кому-то из знакомых. На эту тему ты даже не поговоришь с мамой. Не попросишь ее совета, потому что все, что касается Чимина — изначально носит на себе пометку "биооружие". Или "не прикасаться". Или "гори в аду". Чимин, он ведь на самом деле хуже лейкемии. Спида. Сифилиса. Или лихорадки Эбола. И Чонгук то ли смертельно болен, то ли носит в себе пораженные болезнью клетки. Чонгук и сам сейчас маленький злобный паразит. Кто бы мог подумать, что один человек с другим может сделать что-то такое. Сумятица-суматоха. Чимин постоянно трогает его за руки. Чимин краснеет, когда Чонгук опускает руку чуть ниже. Он в кои-то веки хочет во всем разобраться. Усвоить весь материал. Исправить двойку по чиминоведению. Но Чимин вдруг оказывается чем-то сродни ядерной физике. От него на самом деле здорово пахнет по утрам — по этим огрызкам утра, когда звонит будильник и только светает — потому что от него пахнет Чонгуком. Нездоровые отношения — это точно про них, про их случай. Когда Чонгук недоволен, он подходит к Чимину сзади и обнимает за плечи, едва не вешаясь на него. Словно Чимин ему дурацкий несмышленый донсен. Чимин источает бесконечное количество тепла, в прохладные дни он цепляет на себя эти огромные толстовки с принтами на всю спину. Им нужны парные футболки. Что-то вроде "МОЙ ПАРЕНЬ ГЕЙ ->" и "<- МОЙ ХУДШИЙ ДРУГ". Безнадежно тупое и правдивое. На самом деле речи про парня не было. Про друга — тоже. Хочется верить, что про гея тоже не будет. Хосок вешается на другое плечо Чимина, трындит ему на ухо о том, что хочет устроить дэнс-баттл и свою личную жизнь, Чимин опускает глаза и улыбается. Улыбка из разряда кричащих "мне некомфортно", Чонгук ее в последнее время часто видит. И эта, кажется, тоже ему адресована. Он забирается пальцами за ворот толстовки и касается мягко чиминовой спины, царапает затылок, словно чешет огромного щенка. Чимин косит на него глаза — взгляд умоляющий такой, мол, хватит уже измываться. Интересно, когда они успели поменяться ролями? Чонгук отпускает его, только напоследок треплет по макушке. Собака. Блестящие темные глаза. Горячий язык. Сильное тело. Чонгук — хозяин, пытающийся найти общий язык со зверушкой, которая, вообще-то, завела его сама. Чимин уходит с Хосоком и в первый раз выглядит по-настоящему обиженным. Не то чтобы Чонгука смертельно грызло чувство вины. До дома Чимина можно добраться за пятнадцать минут. За полчаса. За сорок минут. Чонгук исходит сквер вдоль и поперек, но до Чимина не добирается даже спустя два часа — это его молчаливый протест против— Чего бы там ни было. Телефон в кармане вибрирует шесть раз (хотя не то чтобы Чонгук считал, просто так получилось), все — звонки или сообщения от Чимина. извини я не понимаю у меня есть кимчи наверно я тнбя люблю Чонгук замирает на берегу пруда и долго таращится в мутную темную воду. Он — утка с переломанным в двадцати восьми местах крылом. Телефон вибрирует в седьмой раз. (и простреленной грудью) Чимин приходит к нему сам, замирает напряженно на пороге — все такой же мелкий и привычный. У него усталый, но решительный вид, он говорит, сегодня мы смотрим "Ван Пис", и тащит Чонгука в комнату за руку. Ладонь у него прохладная с улицы, но мягкая — Чонгук даже не сопротивляется. В комнате темно, но свет никто не включает; Чимин забирается к Чонгуку в кровать, и в этот момент все становится на свои места, словно находится последний кусочек пазла. Этой комнате катастрофически не хватало Пак Чимина, не такой уж важной на первый взгляд детали, но— Чонгук садится рядом, и их бедра соприкасаются так, как это было всегда. Так, как Чонгук просто привык, и по-другому будет уже неправильно. Чимин тычет пальцем в тачпад, открывает и закрывает сайты. Ван пис смотреть онлайн с корейскими субтитрами. Колесо загрузки похоже на Уробороса — это Чонгук, наверное, от Юнги нахватался. От Чимина пахнет прелой листвой, но не Чонгуком. — Мне нравится Чоппер, — говорит Чимин, глядя в экран, и кладет ладонь Чонгуку на колено. А мне ты. — Мне тоже. Чимин не смотрит на него, но улыбается, его улыбка из разряда "я, кажется, сейчас умру от счастья". Чонгук ее до этого ни разу не видел, но— Наверное, здорово, что Чимин его понял. Так получается, что они занимаются сексом. В смысле, Чонгук уже точно не умрет старым девственником. Это немного обнадеживает. Так получается. По сути, даже их первый секс — одна большая, тщательно спланированная случайность. Чимин слишком близко, у него горячая грудь и какое-то игривое настроение, Чонгук хочет, чтобы он меньше ворочался, и крепко прижимает его к себе. Диван в гостиной определенно слишком узок для них двоих — лицо Чимина так близко, что Чонгук может дотронуться губами до кончика его носа. Чимин опускает голову и утыкается носом Чонгуку в шею, ерзает немного, а потом затихает. Скрытая угроза. Чонгук вздрагивает, когда чувствует губы на коже. Мокро и приятно. Чимин целует его шею тут и там — просто легкое прикосновение. Он расслабляется и, прикрыв глаза, гладит Чимина по голове. Еще чуть-чуть, и он просто отключится: так комфортно ему и тепло. Чимин кладет ладонь ему на спину и мягко поглаживает — вверх-вниз, по кругу. Чонгук кладет подбородок ему на макушку и выдыхает: — Мама возвращается в семь. Просто напоминание. Чонгук не открывает глаза ровно до того момента, когда терпеть становится невозможно. — Я вырву тебе язык. И зубы выбью, — он дергается назад, пытаясь отстраниться, но упирается в спинку дивана. Чимин улыбается: — Мне показалось, что слова про маму были чем-то вроде приглашения к действию. — В жопу иди. У Чонгука горит шея, и — блять, он убьет Чимина — там точно будет смачный засос. Этого ему для абсолютного счастья и не хватало, правда. Чимин подползает ближе, вжимая его в диван. Глаза у него блестящие такие и словно немного больные, Чонгук даже хочет его температуру проверить, но Чимин ловит его запястье и прижимается губами к тыльной стороне ладони. Щекотно. Чимин засовывает руку Чонгуку под футболку, гладит и щупает живот, а потом задирает ее едва ли не до самого подбородка. Чонгуку сразу становится жарко — он, наверное, красный как рак. Лицо, шея и, может, даже грудь. Поцелуи-прикосновения; все это по большей части привычно, только у Чонгука странное какое-то ощущение. И, может, он немного напуган. Чимин — снова как тогда, снова как до. В горле пересыхает. Чимин вылизывает и прихватывает зубами его соски, у Чонгука от этого все внутри напрягается, хочется скулить и царапаться. Он ненавидит чувствовать себя слабым, но Чимин раз за разом заставляет его ощутить себя всего лишь безвольной стонущей массой. Чимин — единственный человек, которому так легко удается подрывать чонгуковы внутренние мосты и опоры. Чимин — единственный человек, которому Чонгук это позволяет. На самом деле последнее — это одна из его многочисленных мантр. Самоубеждение, самоутешение — полное (само)обслуживание. Чимин стаскивает с него джинсы вместе с нижним бельем — они бесформенной кучей свешиваются с дивана. Край штанины касается бежевого ковра, которым очень гордится мама. Чонгуком маме не стоило бы гордиться — это точно. — Футболку можешь оставить, — говорит Чимин и прижимается щекой к его животу. Это тепло и как-то нежно, а Чонгука уже потряхивает от возбуждения — по большей части нервного. Чимин прикусывает кожу у него на животе, потом старательно вылизывает; его подбородок едва не касается головки чонгукового члена. EXTREMLY HOT!!!! — Ну спасибо. Хочется, чтобы звучало недовольно — выходит как-то жалко. Чонгук елозит голой задницей по обивке дивана; стремно, откровенно стремно. Чимин лапает его за бедра, щипает, гладит, кажется, что его руки везде и всюду, а еще рот — жадный горячий рот. В какой-то момент Чимин наклоняется совсем низко и, кажется, собирается Чонгуку отсосать. Он мысленно дает на это свое благословение, но Чимин отстраняется и замирает, пристально глядя на Чонгука. — Укладывайся поудобнее. Чонгук вздрагивает. Чимин наклоняется за рюкзаком, брошенным возле дивана. Чонгук дергается. У Чимина в руках презервативы и смазка. — Не то чтобы я шел к тебе с вполне конкретными целями, — он почти виновато пожимает плечами. — Не прикасайся к моей заднице. Чимин опускает голову и вертит в пальцах упаковку презервативов. — Не собирался, — он улыбается и передает смазку и презервативы Чонгуку. Бесконечный циклический пиздец. Чимин стягивает футболку, его спина и плечи напрягаются — выглядит круто. Чонгук колупает ногтем этикетку на баночке смазки. Чимин аккуратно снимает носки и связывает узлом. Кого все это вообще волнует? Чонгука вот совсем нет. Стаскивает джинсы и трусы, складывает и кладет на пол рядом с рюкзаком. Чонгука немного мутит. Кожа к коже — странно, интимно, горячо. Чимин забирается к нему на колени, упирается ладонями в грудь. Он приятно — привычно — тяжелый. Чонгуку это нравится: как Чимин постоянно закатывается на него и сопит в шею, или обнимает за плечи и едва не урчит. Иногда он задремлет и повернется как-нибудь неудобно — локоть, чтобы в живот упирался или типа того — и Чонгук безжалостно сталкивает его с себя. Потом извиняется по-своему, конечно. Сейчас — в тысячу раз круче. Они целуются долго и медленно — хотя скорее это Чимин его целует, а Чонгук просто блеет ему в губы. Иногда Чимин бывает на редкость проницательным, и, блин, Чонгук правда благодарен ему за лишнее время на то, чтобы привести голову в порядок и перестать дрожать как осиновый лист. Чимин целует его в лоб, а потом рвет упаковку на презервативе. — Сам справишься или хену стоит тебе помочь? Чонгук краснеет и отнимает у него презерватив. Пахнет резиной. Смазка — холодная и вонючая. Чимин улыбается. Вселенная — до размеров гостиной. Весь мир кончается за краем дивана. Горячо и тесно; Чимин делает все сам, приподнимается и насаживается, а потом замирает на минуту и прислоняется лбом к плечу Чонгука. Будет плохо, если они запачкают диван смазкой. Надо будет проветрить комнату. И постирать футболку. Чимин. Чонгук глухо стонет, уткнувшись лицом Чимину в грудь и обняв его за талию. Хорошо. Чимин всхлипывает у него над головой, сжимает с силой его плечи. На его члене блестят капли смазки, и Чонгук обхватывает его ладонью. Вверх-вниз, в ритм с движениями Чимина. Голова кружится, перед глазами все плывет цветными пятнами. Они занимаются сексом. Так получается. Чимин кончает первым, заливает футболку Чонгука спермой и — неожиданно — очень низко и глухо стонет. Это вообще больше похоже на рык, а не на ожидаемый Чонгуком высокий и тонкий всхлип. Чимин сжимается и обмякает, Чонгук, схватив Чимина за бедра, толкается в него, горячего и потного, несколько раз и кончает. Оргазм выпивает из него все силы, хочется упасть и умереть. И точно никаких вторых раундов. Это дико неловко — вытащить член из чужой задницы, но Чонгук справляется. Завязывает презерватив, выбрасывает на кухне и возвращается в гостиную. Чимин успел нацепить трусы с носками и выглядит усталым. Очень усталым и довольным. — Ты в порядке? Чонгук стягивает футболку и комкает ее в руках. Не то чтобы он как-то пытался прикрыться. Чимин кивает и надевает джинсы. — Тебе надо бы сходить в душ, — Чонгук открывает окно, и в комнате сразу становится очень шумно. — Все в порядке. Дома помоюсь. В этом грустно признаваться даже самому себе, но хочется, чтобы Чимин остался. Они как лососи какие-то, приперевшиеся нереститься, а потом поплывшие по своим делам. Некоторые виды после нереста умирают. Не смотреть больше энимал плэнет. Вообще никогда. Чимин надевает футболку, запихивает оставшиеся презервативы и смазку в рюкзак, а Чонгук в это время как придурок отирается голышом у окна. Потом все-таки подходит к дивану, становится рядом с Чимином и колупает задумчиво обивку ногтем. Бред какой-то. — Я пойду? Позвоню, как дома буду. Чонгук молчит долгих секунд двадцать. — А сперму с дивана вообще реально отмыть? Чимин ржет и целует его. И, нет, Чонгук точно не собирается его прощать. Даже когда Чимин, уже в дверях, целует его еще раз. Может быть, дело в том, как Чимин делает все это: ест, спит, целуется или занимается сексом — просто в какой-то момент Чонгук обнаруживает себя безнадежно вл— Влипшим. Досадная неприятность, конечно, но со временем ему даже удается с этим смириться. Чимин заходит к нему после учебы: тащит на улицу или предлагает остаться дома, если ему лень куда-то идти (хотя на самом деле в такие дни Чонгук выглядит просто слишком усталым, и такая забота по-своему приятна). С готовкой у Чимина не особо складывается, но он очень старается — и постепенно Чонгук из жертвы превращается в ценителя его стряпни. Их отношения развиваются стадия за стадией — пусть и в довольно причудливом порядке — и Чонгуку на самом деле нравится то, как Чимин выглядит по утрам, как всегда промахивается с выбором фильмов для просмотра на выходных, и даже то, какой хреновый репетитор по математике из него выходит. Про репетитора вообще сказка — Чонгук тормозит с тригонометрией, а Чимин ведь закончил школу и «ты же должен это знать». Если он что-нибудь и знал, то все поразительно быстро вылетело из его головы — только выясняется это, когда они уже усаживаются за учебники. — Просто формулу забыл, — и улыбается как дурак. Положение безнадежное, конечно; Чонгук быстро на все забивает, и вообще какая тригонометрия, когда Чимин такой теплый и ласковый, мурчит в поцелуй, лезет все ближе, все теснее. Чонгук все думал, что пожалеет об этом потом, но нет — не пожалел и сейчас совсем не жалеет. Все эти мелочи, вроде того, как Чимин зарывается лицом ему в плечо, когда они смотрят "Пункт назначения 2", или обнимает со спины, когда Чонгук теряется в своих мыслях, и молчит, только дышит тепло в шею — все это каждый день крадет у Чонгука по капле здравого смысла или типа того. И заменяет на что-то другое — куда более ценное. (это то, о чем Чонгук не то что рассказать кому-то — сам думать боится. Слово «стыдно» с появлением Чимина в своей жизни он начинает использовать раз в десять чаще, потому что, правда, большую часть времени ему хочется сгореть синим пламенем от совершенно невыносимого чувства стыда. Это такой ад, честно, когда ты начинаешь постоянно краснеть и злиться или когда просыпаешься на рассвете, потому что снилось такое— Кошмар, в общем. И все происходящее сейчас на кошмар похоже. Дебильный эротический кошмар. Зачем он вообще это делает? У Чонгука полтора часа до прихода мамы, он вообще-то должен быть на репетиции концерта в школе, но почему-то стоит под душем с заведенной за спину рукой, которая уже начинает слабо ныть. Это, наверное, недостойное занятие, но хуже быть просто не может — не после всего, что он успел натворить за последние месяцы. Он бы предпочел заниматься чем-то подобным в комнате, уютно устроившись на кровати, но ванная — это на случай какого-нибудь чп. Может, он проткнет себе что-нибудь случайно и вообще. Жесть какая-то. Смазки Чонгук не жалеет, только потом кажется, что этого хватит на пару сотен горячих задниц, все скользкое, пахнет странно— У Чонгука трясутся руки. Пальцы в заднице — это, может, и не самое страшное, что ожидает его в жизни. Чонгук закрывает глаза и глубоко дышит. В ванной душно, и воду стоило бы сделать не такой горячей, но он уже совсем ни о чем думать не может, дышать, дышать, дышать и двигать запястьем. Первый — непонятно и неприятно, но перед глазами Чимин, жаркий и податливый, и Чонгук, он ведь тоже может быть чем-то таким? Эта мысль отрывает от реальности да вообще все мозги из головы вышибает. Чонгук пытается расслабиться. Если одновременно дрочить и пытаться себя растянуть, выходит совсем неплохо. Второй палец — слишком много; кажется, это абсолютный чонгуков предел и вместить хоть сколько-нибудь еще — это сущее безумие. Тело совсем не слушается, мышцы напрягаются, и все должно было быть не так — а чтобы приятно и легко, чтобы сразу седьмое небо и портал в Эдем, а не боль в запястье, слишком горячая вода и собственная задница, которая, кажется, вот-вот отнимет его руку. Чонгук прижимается лбом к нагретому кафелю стены, кусает губы; потерпеть немного и все, что ему обещали статьи на тему гей-секса и порно (просмотренное в количестве 0,25 штуки) обязательно станет реальностью. К неприятному ощущению постепенно привыкаешь, эй, это ведь не сложнее, чем сесть на шпагат, Чонгуку откровенно страшно, но он пробует третий палец — и, блять, дерьмо, это почти больно. Он чуть не плачет от досады и разочарования, в ушах только шум воды и редкое, но отчетливо различимое хлюпанье смазки в его заднице. Гадство, гадство, гадство; пусть горят в аду и Чимин, и порно-сайты, и производители смазки — все, что Чонгук в тот момент отчаянно и бездумно ненавидит. Пальцы уже хочется вытащить, но Чонгук продолжает из чистого упрямства, а потом — просто двигает рукой, представляя, как его трахает Чимин, становится лучше, становится совсем хорошо, «вы нашли свое сладкое местечко», боль вытесняется горячим долгожданным возбуждением. Чонгук торопливо дрочит и дергает почти онемевшим запястьем в ритм собственному неровному дыханию. Чимин бы, наверное, хотел это видеть, но Чонгук под страхом смертной казни не рассказал бы ему обо всем этом. Что это противно, а потом офигенно, и стыдно-стыдно — делать с собой что-то такое и представлять Чимина. Ни за что на свете. Это то, что Чонгук предпочел бы унести с собой в могилу. Тшшшшш. Чимин звонит ему этим же вечером, голос веселый и бодрый, а у Чонгука коленки трясутся. Вдруг он как-то поймет и узнает, это слишком унизительно, черт, черт, черт. Чимин обещает зайти завтра вечером и желает Чонгуку спокойной ночи. Спокойной, мать его, ночи. Чонгук не может заснуть: просто в голове картинки, такие, что только 18+ и ставь. Он ворочается с боку на бок, скрючивается комком конечностей, а потом разваливается морской звездой и пялится вверх, туда, где предположительно должен быть потолок. На следующий день вид у него откровенно унылый, и к вечеру становится только хуже. Чимин выглядит озабоченным, заглядывает взволнованно Чонгуку в лицо, за руку все хватает. Ты в порядке? Правда? Можно я тебя поцелую? Чертов Пак Чимин. У Чимина еще любовь к этим жутким майкам — жутким в том смысле, что смотреть без боли в паху на них невозможно. Чонгук косит на него взглядом: чуть опущенные плечи, руки расслаблены, а в вырезе рукава темный ореол соска. Ничто не мешает Чонгуку мысленно в тысячный раз послать Чимина в задницу. — Какие у нас на сегодня планы? Чонгук фыркает. — Ты хочешь, чтобы я предложил тебе заняться сексом? Чимин смеется. — Нет. Наверное, нет. Вот придурок. К щекам приливает кровь. Это бесит. Каждый раз одно и тоже. Чимин так близко, а у Чонгука еще со вчера полнейшее помутнение сознания. Они целуются. Чимин определенно стал в этом лучше — хочется верить, что сам Чонгук тоже. Наверное, Чонгук хочет ему сказать — все-таки хочет — но решимости хватает только на жалобный всхлип ему в губы, когда Чимин сует ему в руку презерватив. Чонгук, кажется, сейчас взорвется от стыда и радостного какого-то предвкушения. Ладонь Чимина смыкается, сминая шелестящую упаковку. И, может, у Чимина есть особая способность читать чужие мысли — хрен его знает, но Чонгуку наверняка никакой шлем не поможет. Хотя, наверное, это больше похоже на то, что он живет в чонгуковой голове — чертов бессовестный оккупант. Чонгук бы его выпроводил давно, только с ним комфортно как-то, да и жалко его. Слабое оправдание. Это все гормоны и жажда нового, а не что-то там глубокое и вечное — и тем более чистое. Рано или поздно, но это пройдет, а сейчас стоит взять от жизни все, чтобы вспоминать потом — и, может, даже без сожаления. У Чимина лицо, словно он вот-вот скажет какую-то непоправимую глупость, ужасную правду, которая все искалечит, порушит, поломает, оставив между ними тишину, которую Чонгук едва ли осмелится чем-то наполнить, не потому что трус — а просто потому что еще не разобрался во всем этом. Особенно в себе. Не перебрал все детальки и винтики. Мастер на все руки. Самоучитель по жизни. Служба поддержки слушает. У меня испортился я, что мне делать? Оставайтесь на линии, наш специалист сейчас поможет вам разобраться с возникшей проблемой. — Хен. — Ненавижу, когда ты называешь меня хеном. Чимин кладет ладонь Чонгуку на плечо и придавливает его к кровати) — Объясни, какого хрена я все еще делаю рядом с тобой? — Ты хотел сказать «вместе»? Иногда на Чонгука находит, и он подолгу слушает грустные песни, которыми иногда с ним делится Юнги. Это такое проявление заботы, наверное, вроде «если втаптывать себя в грязь, то хоть под хорошую музыку». Вот Юнги — тот, кто этих мрачных песен в свое время переслушал и ходит теперь весь такой — загадошный и упрямый. Типа он выше всего этого дерьма типа чувств и привязанностей, типа одним своим вечно заспанным взглядом он посылает человечество в задницу и все такое. Иногда хочется спросить, пытался ли Юнги резать вены в шестнадцать, но Чонгуку тогда самому что-нибудь порежут. Жестоко, но заботливо откромсают. И Чонгук ведь совсем не загоняется по пустякам. Просто ведет себя как дебил. Кому какая разница. Он два дня засыпает под утро, потому что думает о том, как было бы, если бы Чимина не было. Или как у них потом все впереди будет. И все эти мысли — один бесконечный кошмар. Если честно, фигня это — быть человеком, венцом чего-то там и прочее. Потому что людям вечно все что-то жмет, и, когда ты счастлив, вечно найдется повод это самое счастье разрушить. Потому что вести себя как дебил — это у него в генетическом коде прописано, и, наверное, хрен что с этим сделаешь. Накручивать себя — больно и весело. Простая и понятная каждому истина. Уничтожить что-нибудь светлое и симпатичное или хотя бы самого себя — вот, в чем фишка. У тебя не будет хорошенькой девушки дефис жены. Ты не будешь водить ее с собой на праздничные обеды к маме. У тебя не будет очаровательного сына, на которого, в любом случае, у тебя не будет времени из-за работы. О, ты определенно многое потеряешь, Чон Чонгук. Зато вместо этого куча прикольных штук — вроде анального секса, вечного чувства опасности и пустотой в графе " семейное положение". Мама расстроится. Было бы круто порыдать в подушку, как раньше — когда в любимом мультсериале случалась дичайшая несправедливость или когда вместо игрушки мечты он получал лишь ее уцененное подобие. Наверное, ему просто слишком скучно, поэтому мозг сам нашаривает кнопку "просто добавь драмы". Все это — одна большая ошибка и сейчас ее уже поздно исправлять, но на какую-то секунду Чонгук протягивает руку к мобильному, чтобы набрать сообщение. Нам надо расстаться Прости, но спасать галактики круче в одиночку И смотри свой энимал плэнет сам Ненавижу тебя, чертов— Чонгук вздрагивает, когда под пальцами вибрирует телефон. Он сам не знает, зачем поставил беззвучный режим. Может, надеялся пропустить очень важный звонок. Неудачник. Даже гадать не надо, кто звонит: у Чонгука в принципе в последнее время только этот контакт в журнале вызовов. Надо было сразу кинуть его в черный список. На экране — фото Чимина, его рот, и щеки, и глаза; все это Чонгук знает до мельчайших деталей. Он поднимает трубку и прижимается щекой к динамику. — Мне снилось, что я примерял женский ханбок. — Пак, мать твою, Чимин. — Ты бы взял меня в жены? Чонгук смеется, нет, ржет как-то отчаянно и облегченно. — Да черта с два, идиота ты кусок. — Мне кажется, тебе стоило бы потренировать сцену предложения руки и сердца. Не то чтобы у Чонгука внутри все замирало от этого голоса. Ну, может, самую малость. — Только ради тебя. Мелкая дрожь — мягкой волной по всему телу. Кажется, что ты вымокаешь в этом ощущении бесконечной нежности и обреченности. Чонгука никто не предупреждал, что можно чувствовать что-то такое; все это — просто за гранью реальности. Пока вечер мажет город во все оттенки синего, они шумят и наслаждаются последними остатками тепла. У Чонгука скейт, у Чимина — велик, Хосок предлагает Тэхену прокатиться у него на спине («Джей-Хорс доставит тебя куда угодно»), Сокджин-хен потерялся где-то дома за горой бумажной работы. У Намджуна с Юнги три литра пива на двоих и много-много усталости, Чонгук к ним сегодня даже не лезет совсем: выглядят по-настоящему уныло. Юнги говорит что-то про слова, не желающие его слушаться, про осенний сплин и мудаков в метро, которые вечно цепляют сумками провод его наушников. Юнги выглядит даже не бесконечно злым на мир, а просто измученным, измочаленным до совсем плачевного состояния. Язвить и строить из себя вреднючего донсена даже не хочется, поэтому Чонгук только мимоходом протягивает руку за бутылкой в его ладони, а потом делает несколько жадных глотков. Пиво теплое, горькое и вообще — гадость редкостная, но у Чонгука неожиданные боли в области сердца, мысленное «доктор, я умру?» и Чимин, очень громкий и радостный, все льнущий то к Тэхену, то к Хосоку. К Намджуну подойдет — глупость ляпнет какую-нибудь и светится весь такой. К Юнги под руку подлезет и позволит потрепать себя по голове, словно надоедливого, но все-таки любимого щенка. А у Чонгука что. У Чонгука — похищенный самым наглым образом литр гадкого-гадкого пива. Воды бы лучше купили. То, что ты спишь с парнем, ешь и смотришь свои любимые аниме — это даже не страшно. И то, что над будущим нависает большой и жирный вопросительный знак, в принципе, тоже. Боли в области сердца. Мелкая дрожь по всему телу, но особенно остро ощутимая в кончиках пальцев. Вот тебе искры и фейерверки перед глазами и в груди. На осознание уходит совсем немного времени — намного меньше, чем Чонгук мог бы подумать. Когда их ладони случайно соприкасаются при ходьбе. Когда Чимин проливает кетчуп на любимую футболку Чонгука и улыбается виновато. Когда кончает и льнет так близко, что, кажется, раздавит. Все это — причины чонгуковых проблем. Сердечные боли и дрожь — это просто симптомы. Доктор, знаете, я уверен, что смертельно болен. У меня Пак Чимин сердца. Слышали когда-нибудь о таком? Намджун на прощание хлопает его по плечу и говорит «не наделай глупостей, парень», а у Чонгука внутри вопли-стоны и дикое желание рассказать — рассказать хоть кому-нибудь, потому что держать все это в себе просто слишком тяжело и круто. Но это не краш на симпатичную одноклассницу или соседку, которую ты знал с детства, а кое-что в тысячу раз хуже. У Чонгука вместо мозгов плещется пиво — блин, как же быстро он догнался, обидно даже — а Чимин блестит своими темными глазами. Серьезными такими, внимательными. И больше, чем рассказать уже кому-нибудь обо всей этой хрени, хочется этого дебила просто поцеловать. А потом прижаться лбом к его лбу, теплому и гладкому и сказать: — Ненавижу тебя. И добавить, уже совсем серьезно: — Давай будем жить вечно. Вместе. Надежда, что Чимин прочитает это все в его взгляде. Надежда, что он ни хрена не поймет. Знать бы, чего хочешь, но это в его случае просто невиданная роскошь. Боли в области сердца, округлившийся от выпитого пива живот. Юнги смотрит пристально, потом хмыкает и говорит, как его все бесят и что даже в его тесной мрачной комнатушке он не чувствует себя на дне жизни так явственно, как сейчас. Чимин говорит, что сядет на автобус, и остается у подъезда с Чонгуком; темные силуэты ребят исчезают за краями пятен света и сливаются с темнотой. Целоваться и совершать глупости все еще хочется. Они забираются в полумрак подъезда, теснота и холод лестничных клеток как-то по-особенному давят; Чонгук забирается ладонями Чимину под куртку и гладит его живот, теплый и мягкий — Чимин в последнее время практически не занимается, убивая все свое время на Чонгука. Только сейчас становится ясно, как много времени они друг на друга потратили. Сколько бесплатных минут и сколько мегабайт. Сколько тепла. В этом вся магия. Осознать — это ведь только первая стадия. Потом следует отрицание. Потом какое-нибудь отчаяние. И только потом принятие. А Чонгуку, если честно, очень лень проходить все стадии, тем более, что у них все с первого дня как-то немного не по плану пошло. И поэтому он мысленно вычеркивает все лишнее. И пишет: следующая стадия: безмерное счастье Чимин гладит его ладонь, и это так просто и (без)надежно, что, блин, как же от этого сбежать да спастись? И каким идиотом нужно быть, чтобы пытаться. Переход к новой стадии выполнен.