Драконы и ведьмы

Ванька-то каку гангрену за себя взял!(с)

- Мамочка, это обязательно? – юный царевич смотрел на мать так умоляюще, что добрая царица едва сдержала порыв прижать его к груди и пообещать все, что угодно, лишь бы он больше не грустил. – Я не смогу, мамочка! Ему все казалось, еще минута, еще несколько слов, и сердца родителей оттают, и страшная новость окажется забыта, как дурной сон. Но время шло, а спасение все не приходило. Буквально полчаса назад он был любим и счастлив, готовился повеселиться на балу, устраиваемом отцом в честь годовщины победы, и совсем не ждал ничего дурного, как вдруг выяснилось, что его молодая жизнь закончится прямо на этом балу. Юлиан понимал, догадывался, что не был самым лучшем сыном на свете, но он старался, правда, старался, и его, конечно же, не за что было отдавать страшной ведьме. Вот только родители, похоже, думали иначе. - Сынок, - царица успокаивающе положила руку на плечо начинающего злиться отца и в который раз повторила очевидное: - ведь ты понимаешь, наши союзники отважно сражались в этой войне. Что бы случилось, если бы они не пришли к нам на помощь? И что случится, если не придут в другой раз? Это Юлиан прекрасно понимал. Он помнил, как долго длилась та война, как плакала мама, подписывая очередную стопку с соболезнованиями для семей погибших солдат, и как бледнел отец, слушая об очередном поражении. И помнил странную, отчаянную надежду в их глазах, когда Ирийцы, справившись, наконец, с основными силами противника на своих границах, пришли им на помощь. Это было как чудо. Их корабли, быстрые и мощные, являлись будто из ниоткуда, и само пространство расступалось перед ними. Их солдаты в тяжелой броне маршировали по оккупированным врагом городам, и казалось, нет в мире силы, способной их остановить. Юлий радовался тогда их приходу, и страшился неистовой силы. Силы, давно утерянной его народом. Как выяснилось, страх был не напрасным. Он сжимал в руках портрет своей нареченной и готов был зарыдать от безысходности. - Но разве это повод отдавать меня ей? - царевич повернул к родителям портрет, надеясь, что всмотревшись в ледяные глаза царевны, родители, наконец, поймут всю степень его отчаяния. – Она пережила двух мужей! Неужели вы хотите, чтобы ваш сын стал третьим?! - Это все твое воспитание! – вспылил вдруг царь, ударил ладонью по широкому подлокотнику своего высокого кресла и всем корпусом обернулся к вздрогнувшей от его тона супруге. – Что ты там говорила?! Мальчик просто растет?! Он просто чувствительный?! Дай ему время окрепнуть?! А пока пусть изучает свои танцы, а стрелять царевичу без надобности?! Корнелия, я тебя спрашиваю?! - Ну, тише, дорогой, - царица снова нежно коснулась руки мужа, - ты совсем его напугал. Мальчик просто… На этом ее аргументы закончились, и она тяжко вздохнула, видимо, отчаявшись разрешить ситуацию миром. - Сын! Ну что ты такое несешь?! – Тиберий чуть успокоился и вернулся к прерванной дискуссии. – Это ее тебе отдают! А ты ноешь тут, как девица! Мужчина ты вообще?! Да тебе самому впору жениха подобрать! Не съест тебя эта Любава! Чего ты так всполошился-то? Юлий еще раз посмотрел на портрет. С него все так же хмуро смотрела женщина, лет на пять старше его, в мундире гвардейского капитана, коротко, по уставу, стриженная, небольшого роста, с отстраненным невыразительным лицом. Она казалась спокойной и равнодушной ко всему, но веяло от нее такой опасностью, что страшно становилось от одного только взгляда на портрет. И Юлий совсем не хотел думать, что же будет, когда столкнется с ней лично. - Но она ведьма! - Вот именно! – царь, как будто, отказывался понимать самые очевидные истины. – Ты только представь! Твои дети смогут творить такие удивительные вещи! Юлий представил. Сначала детей, а потом способ, которым ему придется их получать. Его замутило при мысли оказаться один на один с этой страшной теткой, но даже не это было самым ужасным. Царевич все пытался придумать, что же скажет теперь своему возлюбленному. Самому нежному, самому страстному, самому красивому юноше в целом мире? Как объяснит свою предстоящую измену? Думал, и не находил ответа. Не нуждами же государства?! Ведь где говорит сердце, смолкает даже долг. По крайней мере, так ему до сих пор казалось.