Гей в большом городе

Когда я прижимал тебя к груди своей, Любви и счастья полн и примирен с судьбою, Я думал: только смерть нас разлучит с тобою; Но вот разлучены мы завистью людей! Пускай тебя навек, прелестное созданье, Отторгла злоба их от сердца моего; Но, верь, им не изгнать твой образ из него, Пока не пал твой друг под бременем страданья! И если мертвецы приют покинут свой И к вечной жизни прах из тленья возродится, Опять чело мое на грудь твою склонится: Нет рая для меня, где нет тебя со мной! (Дж. Г. Байрон/ Пер. А.Н. Плещеев)* Только любовь может объяснить тот неимоверный переизбыток страдания, которым наполнен весь мир (О. Уайльд). Ты мне нравишься. Поэтому я научу тебя всему плохому, что знаю и умею. Понедельник – день не только тяжелый, но, в моем случае, еще и очень странный. Особенно этот. В перерыве на кофе ко мне подошла Светочка. Вот уж кого давно не было видно! Моя вечная моральная поддержка в лице Лешки опять путешествовала, у Кирюхи занятий не было, поэтому я сидел один. - Привет, - присела рядом. – Как дела? - Спасибо, хорошо, - вежливо отозвался я. - Ты прости меня… Я удивленно улыбнулся. - За что? - За ту сцену некрасивую. - Что, рассосалось? - Типа того, - усмехнулась Света. – Может, в кино сходим? - Зачем? Девушка замялась, я сделал глоток. - Ну… поболтаем… Так, опять ей что-то надо. - Детка, - начал я. – Мы уже поболтали. Достаточно. - Это «нет»? – Спросила печально. - Именно, - я демонстративно посмотрел на часы. – Извини, мне пора. - Значит, правду о тебе говорят? – Услышал, но не отреагировал. Плевать мне, кто и что говорит. Тут я как Аристотель: те, чье мнение меня волнует, скажут мне в лицо, а остальные пускай думают, что им угодно. Я шел через столовую, чувствуя ее взгляд. Вечером пришел Кирилл… до кровати мы в тот раз и не дошли. Как и до душа. - Макс… - М-м? – Спросил, удовлетворенно потягиваясь. - У меня есть шанс? - На что, Кирюш? - Что ты полюбишь меня… Я повернулся и встретился с ним взглядом. - Я люблю тебя, Макс… Я обмер. - Любишь? – Прошептал сдавленно. Я почувствовал себя такой сволочью, вы себе представить не можете. Мне признался в любви Ромка, помню, как долго смотрел на строчку в аське… вслух он пока не сказал, но видно же было, видно. Кирилл… не ожидал. - Кирюш, я… - он не дал договорить, навалился сверху и поцеловал. - Не говори ничего. Забудь. Да уж, забудешь тут. - Кирюша, я… я ведь тоже тебя люблю, - сказал и понял, что это правда. Правда, Ромку я, получается, тоже любил. Глаза загорелись. - Правда? – Я улыбнулся. - Правда. Пойдем в душ? – помню, как сказал Кириллу, как же давно это было… сказал, что позволю себя поиметь только тому, кого полюблю. Я признался. Черт, Кир ведь рассчитывает, наверное. А у меня в груди холодеет и пятки влажные. Я не готов, черт возьми, я совершенно не готов. Даже ради него. Он заслуживает, реально заслуживает… но я не могу. Я нервно сглотнул. Зазвонил телефон Кира, и я позорно сбежал в душ. Сквозь шум воды услышал звонок в дверь. - Кир, открой, пожалуйста. Машка, наверное. - Ты? Я тебя знаю! – Услышал я. Ромка! Точно, Ромкин голос. Я прислонился лбом к стеклу кабины и закрыл глаза. Вот и расплата. Там Ромка… тут Кир, дай бог, чтобы хотя бы в трусах. На всю квартиру несет спермой, я в душе… да тут и полный идиот сделал бы правильные выводы. А Ромка идиотом не был. Вылезать из душа расхотелось напрочь. Но не могу же я здесь жить! Постоял под обжигающе горячими струями еще какое-то время, выключил воду и храбро взялся за полотенце. Тишина… обмотал полотенце вокруг бедер и распахнул дверь. Никого. То есть вообще никого. И где они? Пошли разбираться на улицу? А смысл? Куда логичнее очная ставка со мной. Я быстро оделся, натянул шапку на мокрые волосы и, перелетая сразу через несколько ступеней, выскочил на улицу. Никого… покрутил головой и побрел домой. Позвонить? А кому тогда? Вот так и заканчивается все хорошее. Решил начать с Ромки. Трубку парень снял. - Привет, Ромашка, - сказал тихо. - Привет, - по голосу вообще ничего не понятно. - Как дела? – Да-да, ничего умнее я не придумал. - Как дела? – Переспросил любовник. – А как, Максим, у меня могут быть дела? – В голосе ясно слышались слезы. – Как у меня могут быть дела, если, придя к любимому человеку, я застаю его в компании голого парня. Так не твой же был день, хотел сказать я, но это прозвучало бы слишком цинично. - Прости, - только и сказал. - Это больно, Макс… - Так ведь у тебя же девушка… - робко выдал я свой последний аргумент. Мы же ничего друг другу не обещали, в конце концов. Ну, я так полагал. - Нет никакой девушки. И не было никогда. Ты первый… и единственный… Что-то мне совсем плохо стало. Я без сил съехал на пол по стене и опустил голову между колен. Ромка всхлипывал. - Как ты мог? - Ром… - Как ты мог с ним? Как? Чем ему Кирилл-то не угодил? Красивый умный парень, вполне достойный, на мой взгляд. - Как, Макс, после того, что он с тобой сделал? Я зажмурился и прошептал: - Что ты имеешь в виду? Ромка надрывно расхохотался. - Ох, Макс… ну и дурак же ты. Я обиженно засопел. Сам знаю, но когда об этом мне говорят другие, неприятно как-то. - Ты о чем? - Хотя, может, ты просто актер хороший. И тебе нравилось, когда тебя в два члена, а? - Ром… - меня трясло и тошнило. – Ромочка, ты что говоришь такое? - Подзабыл? Так я киношку тебе пришлю, напомню, - сказал зло. - К-какую киношку? - Погоди, - я слышал, как Ромка высморкался. – Ты этого не помнишь, так, что ли? - Не помню… - я до боли закусил губу. Поднялся, удивленно отметил, что так и сидел в шапке на полу в прихожей. Разделся и прошел в комнату, достал коньяк. – Я до апреля вообще ничего не помню. - О господи… - Присылай киношку. Вот как домой дойдешь, так сразу и присылай, - я понял, откуда деньги. Ну, хоть что-то понял, а то состояние бардака в голове стало уже привычным. Ромка что-то перепутал, ведь перепутал же? Не мог же Кир? Ведь не мог же так… со мной. Он же любит меня… Я откупорил бутылку, и янтарная жидкость полилась в бокал. Налил побольше и залпом выпил. Закашлялся. - Макс? - А? - Ты обещай мне только, что ничего с собой не сделаешь. - Все настолько плохо? - Пи*дец как, - вздохнул парень. Я налил еще. Выпил. Заел конфеткой. - На ютубе лежит? Ромка хохотнул нервно. - Нет. Это под заказ шло, за границу. Но я снял себе копию. - Извращенец. - Ты там совсем не такой… - А какой? – Хорошо пошел коньяк. - Слабый. - Откуда эта гадость у тебя? - Случайно нашел. В гостях. Макс, я тут подумал… - Что? – Стакан наполовину пуст или наполовину полон? А бутылка? - Не надо тебе это смотреть. Я сам не смог целиком. А ведь не знал тебя тогда. - Надо, Рома, надо. Жду! Когда я дождался обещанных зрелищ, хлеб уже был сожран. В смысле, обезболивающе в виде бутылки коньяка с парой конфеток в качестве закуски в организм поступило. Я посчитал, что готов, перекинул видео с почты на флешку и вставил ее в плазму. Взял пульт и улегся на кровать. Пошла заставка, милое музыкальное сопровождение. Совсем и не страшно пока, подумал я, дрожащей рукой снимая обертку с конфетки. Большой зал, крупный план на дверь. Дверь открывается, и вхожу я. Я версии 1.0: худой, прыщавый и сутулый. Но все равно симпатичный, как мне сейчас кажется. - Здравствуйте, я по поводу работы, - говорю кому-то. Интонации заискивающие, сейчас от меня таких не дождетесь. - Проходи, - парень. Не Кирилл. Но совершенно откровенный актив. Взгляд масляный, тело тренированное. Я его никогда не видел. - А что надо будет делать? - О, мы все покажем, - парень грациозно подошел ко мне и откинул мою челку со лба. Я попятился. Он опять подошел, обхватил за плечи. Губы в миллиметре от моих губ. Пока было не страшно и как-то даже волнительно. - Мне кажется, вы неверно меня поняли. Я по поводу работы, - последнее слово я особенно выделил. - Это и есть твоя работа, сладкий. Я версии 1.0 вывернулся и ломанул к двери. Дверь распахнулась, едва не попав мне в лоб, и вошел Кирилл. И началось. Я старался, правда, старался абстрагироваться и получать удовольствие от зрелища. Не получилось. Был я, был Кирилл, чьи крупные ладони бессовестно лапали мое худое тело, был еще один парень, терзавший пряжку на моих штанах. А потом и третий. Было видно, что мне все происходящее не нравится, причем сыграть так я бы не смог. Смотрел и верил, что все по-настоящему, ни нотки фальши. Сначала я пытался объяснить, что произошло недоразумение, ошибка какая-то, вовсе не я им нужен, что я вообще не гей и абы с кем сексом не занимаюсь. Потом, видимо, поняв, что никто меня не слушает, начал кричать и вырываться. Попробуй вырвись из лап троих бугаев! Исход был предрешен. Не знаю, стоит ли говорить о том, что я сблевал. Спазмы начались, когда киношного меня разложили прямо на матах на полу. Киношный я уже не орал, голос, видимо, сорвал, а только скулил и всхлипывал. Добила меня групповуха: один в рот, два сзади. Одновременно. Я вскочил с дивана и понесся в туалет. Блевал я долго, с кайфом. Спазмы один за другим скручивали желудок, в момент перерыва я, стоя на коленях, лбом уперся в пол и постарался выровнять дыхание. Раздался надрывный вопль – на паузу-то я не поставил. Меня скрутило опять. Хотелось умереть. Даже сейчас хотелось. Проблевавшись, я прижался спиной к стене, обнял себя за плечи и расплакался. Да что там, я рыдал, как девка, подвывая и раскачиваясь из стороны в сторону. Это не могло быть правдой, просто не могло. Не верю, не верю, не верю… звуки, доносившиеся из комнаты, поверить заставляли. Я дополз до раковины и открыл кран. Умылся и попил, плевать, сдохну от микробов, и к лучшему. На негнущихся ногах, шатаясь, побрел в «пыточную». Поднял взгляд к экрану. Снова замутило. Я вырубил телевизор и упал на постель. Кир… как ты мог? Чтоб ты сдох, с*ка. Ненавижу! Мог ли я тогда предположить, что буквально через пару месяцев добровольно отдамся во временное рабство ради него… Кажется, я все-таки уснул, потому что громко трезвонящий будильник явился для меня полной неожиданностью. И не смог встать. Позвонил Евгению Леонидовичу, сказался больным. Голос у меня был такой, что даже прикидываться не пришлось. Я лежал и тупо смотрел в потолок. Весь день. А вечером раздался звонок в дверь. Но мне было наплевать, я даже не пошевелился. Гость не уходил, звонил и звонил, заставляя череп вибрировать. Тогда я все-таки встал и медленно пошел открывать. - Ты? - Я. * Посвящено графу Джорджу Джону Делавару (1791—1869), одному из ближайших друзей Байрона по школе в Хэрроу (1801—1805).