Сказки заброшенной фазенды: Рабыня Изаура

             Погружение автора в бразильские страсти-мордасти спустя много лет случилось спонтанно и очень неожиданно, а причиной тому стало вышивание крестиком. Поскольку это занятие требует предельной сосредоточенности и совершенно определённого рабочего ритма, автору приходилось изгаляться и искать подходящий звуковой фон, какой-нибудь ритмичный, завлекательный бубнёж без особых зрительных эффектов, дабы не было искушения пялиться в экран, то и дело теряя «строчку». Сериал о красавице-рабыне под такие запросы вписался просто идеально: во-первых, автора придушила ностальгия, а во-вторых — любопытство. В своё время мы видели тридцать душераздирающих серий, а теперь благодарному зрителю предлагалось целых сто — было, где разгуляться. Ну а в-третьих, эти сто серий были превосходно озвучены, и автору было за что «зацепиться» ухом.       Хотя «Изаура», доложу я вам, вовсе не предел для подлинной страсти: однажды, «зацепившись» ухом, я отсмотрела «Кассандру», невообразимую опупею о красавице-уличной-плясунье-цыганке, двух братьях-близнецах-претендентах на её прелести, но на это меня сподвигли вовсе не прекрасные глаза Освальдо Риоса — Главного Героя, а тёплый, низкий, сладкий, как мёд голос актрисы, озвучившей его мамашу, редкостную, скажу я вам, суку, причину всех бед несчастной Кассандры. Так что первые десять серий «Изауры» прошли на «ура», в следующие десять серий, освоившись с характером вышивки, я стала одним глазом поглядывать на экран, а на третьем десятке меня уже нещадно «распирало», молчать просто не было мочи, и я, яростно мелькая иглой, пустилась во все тяжкие.       К жизнерадостному потоку моих комментариев тут же присоединились остальные члены «стаи» — близкие родственники и друзья, которые за словом, как правило, в карман не лезли и всякий раз устраивали из мирного просмотра любовной истории местечковый вариант «Санчо-с-ранчо». Затея прижилась, и с тех пор, стоило мне протянуть руку за пяльцами, тут же раздавался чей-то крик: «Смотрим Изауру!!!»       А сериал на самом деле оказался совсем не так плох, как о нём принято думать, и подбор актёров в основном получился на пять с двумя плюсами, не говоря уже о трёх главных мужских персонажах.       Да, костюмация в этом низкобюджетном проекте была просто удручающей, но тем выгодней смотрелись актёры, которые в этих безвкусных, криво раскроенных, пёстрых тряпках неподходящего иной раз размера держали себя как истинные леди и джентльмены той эпохи. Кринолины задавали тон дамам, и никто из актрис, кроме главной героини, не имел обыкновения галопировать по фазенде, высоко задирая коленки. Впрочем, сеньора Сантос, предаваясь воспоминаниям, отметила, как непривычны были для неё нижние юбки и кринолины, на которые она всё время наступала, и как неудобен был корсет. Который на неё надевали с одной целью — создать хоть какую-то видимость груди.       Да, диалоги для ста серий проекта были написаны в основном на коленке, но тем убедительней смотрелись персонажи, которые их произносили. Если Рубенш ди Фалко, актёр сериальный, с огромным опытом работы, справлялся со своей ролью играючи, то Роберто Пирильо — актёру в чистом виде театральному — приходилось учиться прямо на ходу, и он с рекордной скоростью осваивался на площадке. Это,кстати, очень хорошая проверка актёра на профпригодность: дай ему простыню текста, писаного на коленке, и смотри, насколько актёр сможет быть убедительным, произнося вслух эту бесконечную ахинею. Роберто Пирильо в такой ситуации был более чем убедителен. Особенно, когда научился, а научился он быстро, садясь на лошадь, не утыкаться носом в лошадиную холку.       Эдвину Луизи — третьему, и окончательному претенденту на прелести красавицы-мулатки пришлось хуже всех. Его Алваро Сантана ди Соуза — прекрасный и благородный принц, вполне годившийся для того, чтобы по степени красоты и благородства быть помещённым в Палату Мер и Весов; не поскупились создатели, отыскали красавице-рабыне жениха, да не просто жениха, а на всю катушку. Даже сейчас, на седьмом десятке, Эдвин Луизи остаётся очень красивым мужчиной, так что же говорить о его тридцати с небольшим: рыжие с золотом волосы, матовая белая кожа, зелёные глаза, гордая посадка головы — одним словом, прынц.       Нет,не прынц — Королевич.       Последняя любовь Изауры.       Первая любовь — Тобиас Видал — была задумана попроще: кандидат победнее, к тому же — жгучий брюнет, что есть совсем не первый сорт в Бразилии, где, как известно, таких «педров», как и диких обезьян - столько, что и не сосчитаешь. Но Роберто Пирильо очень убедительно продемонстрировал, что жгучий окрас, как и густые, длинные шёлковые ресницы — это сущая ерунда по сравнению с характером, темпераментом и любовным пылом. В образ Тобиаса, серьёзного, скромного, глубоко порядочного молодого человека с богатым воображением и пылающим сердцем он вложился до предела. До донышка. Пятнадцать первоначально предложенных ему эпизодов в процессе съёмки существенно умножились. Большая часть зрительской аудитории к середине сериала была не прочь спихнуть Изауру замуж именно за него, и приняла нового кандидата в женихи — Алваро — просто в штыки. Скромник Эдвин признавался, что переживал ужасно, боялся, что его Королевич будет неубедителен после такой любви, коей смог потрясти зрителя Роберто Пирильо, но волновался, как выяснилось, зря.       Рубенш ди Фалко, конечно, не остался в стороне, его подлец-мерзавец Леонсио с лёгкостью «переиграл» бы этих двух товарищей по партии, будь его энергия направлена в нужное русло, и не будь он, в придачу ко всем своим неоспоримым достоинствам, таким бздиловатым истеричным слюнтяем.       Актёров знаменитого сериала о «...борьбе за любовь и свободу...» условно можно разделить на три неравные категории: первые, а их большинство, это основная часть актёрской группы, и это актёры хорошие. Они справлялись с поставленной задачей добросовестно, и как минимум — не раздражали. Вторые — актёры великолепные, персонажи, созданные ими, имеют обыкновение брать доверчивого зрителя за ухо и вести туда, куда им нужно. Таких в истории Изауры было ровно пять штук: три породистых, ушибленных любовью кавалера, горбатый садовник Белтран и местечковая красотка Роза, по прозвищу «Давалка». Карлос Дюваль — горбатый хрыч, влюблённый в цветы — очевидное ясноглазое чудо. Тонкий, умный, очень деликатный персонаж. Леа Гарсия — Роза, рабыня нетяжёлого поведения, фантастического темперамента и гений зла в одном флаконе. Актриса изумительная.       И третьи — их было всего три, актёры они были так себе: два главных персонажа и третий — дурак. Донна Эстер, хозяйка Изауры, невразумительный Изаурин папа — Мигел, и самый сволочной раб во всей Южной Америке и за её пределами — Андре. Эти вот самые товарищи с первой серии дружно начали раздражать, к десятой вызывали интенсивное подёргивание века, к пятнадцатой — устойчивое злобное шипение, а к двадцатой — немудрёный и довольно безнадёжный вопрос-пожелание: «когда-же-ты-сука-сдохнешь...», причём регулярно, после каждого своего появления в кадре. Самое интересное, что преподносились они как персонажи исключительно положительные, без тени и без пятнышка зла.       Благородная донна Эстер, покровительница и воспитательница Изауры — чахлое, вислогубое уёбище. Эта святая женщина холила исключительно Изауру и свои розы, а остальные рабы на фазенде, где она была хозяйкой, и которым, всем без исключения, по законам божеским и человеческим она должна была быть покровительницей и заступницей, умирали от болезней, голода и жестокого обращения, поскольку были этой даме совершенно не интересны. Папа Изауры — дон Мигел — классическая помесь отваги и слабоумия, что, впрочем, в полной мере передалось его дочке. Андре — раб на плантации командора Алмейды, неудачливый ухажёр Изауры, поневоле переквалифицировавшийся в её закадычные друзья. Существо более неразвитое, подлое, высокомерное, глупое и лишённое всякого душевного обаяния трудно себе представить. Его, как и Изауру, бывший хозяин растил в доме, в ватке, учил читать и писать, но разорившись, продал с торгов за долги и, попав на уборку тростника, это нежное существо принялось откалывать обалдевшему от такой наглости управляющему неожиданные и смешные коленца.       Управляющий — зверь-человек, «красавец-мущщина» с огненными глазами и ассирийской бородищей сначала потерял дар речи: от раба он такого совершенно не ожидал — представьте, что вдруг по какому-либо поводу начала возмущаться табуретка — а потом, совершенно справедливо и оправданно отправил это недоразумение к столбу. И все сто серий это вот убожество скулит, ноет, брыкается, стоит у столба и нервирует зрителя несказанно, почти что наравне с главной героиней. Зря она ему отказала, из них получилась бы, на свой лад, замечательная пара.       Главная героиня в список этих замечательных людей не попадает, поскольку заслуживает отдельной строки.       Героине Луселии Сантос, красавице-рабыне доставалось «на орехи» больше всех, её глумили нещадно, каждую минуту экранного времени: за невзрачность, за глупость-тупость, за отсутствие актёрских данных, за то, что — бездарность этакая — испоганила все стоящие сцены в неплохом сериале, за то, что такой бестолочи и лгуньи, как её Изаура, ещё не видывал свет Божий, за то, что не ко времени она попала на глаза режиссёру, и вообще, за то, что родилась на свет. Эта дама ухитрилась испоганить всю историю борьбы за любовь и свободу, причем от первой серии до последней, включая финальные титры.       Обидно тем более, что задумка сценаристов была великолепной, а зрителю, изнывающему от Луселии Сантос и взгляда бараньих глаз её героини, приходится эту задумку выуживать окольными путями, через других героев. Если пробовать охарактеризовать героиню сеньоры Сантос одной цитатой, то это будет Чехов, который определенно знал толк в идиотках: «Больше всего на свете я люблю статных мужчин, пирог с яблоками и имя Роланд». Правда, в бразильской саге пирог с яблоками, имя Роланд и статные мужчины были заменены на слово «свобода», но это никак не повлияло на ход сюжета.       Красавица-рабыня с ночи до утра ноет, что свобода ей дорога, как жизнь, чем, собственно, дело и ограничивается. Она и пальцем не хочет пошевелить, чтобы стать свободной, а ждёт избавления извне, мечтая, что желанная свобода вот-вот упадёт на неё сверху, хотя гораздо проще было взять дело в свои руки и заполучить вольную путём,скажем, справедливого обмена.       Истомлённый страстью Леонсио,например, в обмен на пару раз безудержной любви с лёгкостью подписал бы ей эту бумажку. Добродетель добродетелью, но если есть выбор: прожить всю оставшуюся жизнь свободной, или умереть под кнутом или на плантации в свои цветущие восемнадцать лет, то двух мнений для адекватного человека быть не может. Впрочем, тут сыграла роль тяжёлая наследственность — мама нашей Изауры — редкая красавица — отказав хозяину, закончила жизнь весьма печально. На плантации, куда сослал мамашу Изауры подстрекаемый восставшим естеством злыдень-командор, эту дурочку обрюхатил добряк-управляющий. По любви и согласию. И родилась у них дочь, порождение любви, согласия и редкого идиотизма. Мама померла не мешкая, папу прогнали вон с хорошего места, дабы не зарился на чужих рабынь, а девочку взяла на воспитание жена хозяина. И за восемнадцать лет святая донна Эстер превратила белокожую дочь рабыни посредством светского, религиозного воспитания, уроками музыки и французского в самую красивую рабыню в околотке, а по сути — в несчастное моральное чудовище, разряженную комнатную собачку.       Белокожая рабыня, воспитанная как свободный человек, прочно застряла между двумя мирами. Из естественной среды она была извлечена, тяготы рабства были ей знакомы только понаслышке и вприглядку, и конечно, ночной фаянсовый горшок из-под её кровати выносила какая-нибудь черномазая Топси. Но на этом хорошие новости для героини заканчивались, потому что для класса свободных леди, на которых Изаура была похожа больше чем полностью, она была вещью. Что означало, что даже на свой фаянсовый горшок она имела право сесть только с позволения хозяев, не иначе. Наверняка рабыня, вытащившая счастливый билет, не нюхавшая в жизни ни кнута, ни столба, а лишь изящное рукоделие и утончённую кухню считала, что живёт в сказке, и не очень задумывалась о своём месте под солнцем. Это, дорогой читатель, я рассказываю тебе задуманную сценаристами сериала историю, которая к воплощению и актёрским потугам сеньориты Сантос имеет лишь самое опосредованное отношение. Это и есть та самая канва, по которой двигали действие замечательные актёры, которые очень доходчиво, а главное — убедительно сумели рассказать зрителю этот невероятный сюжет.       Без косяков, конечно, не обошлось, но это были косяки оправданные, необходимые, без которых было никак не обойтись. Сентиментальная героиня, например, никак не могла потерять невинность в пятидесятой серии, хотя очень просится, потому что замуж выходила в сотой. Вот и приходилось сценаристам изгаляться, замыливать естественное течение событий и писать всякий бред, ибо «чистая» любовь, торгашеское целомудрие и прочие неубедительные придумки на корню душили здравый смысл и адекватное восприятие действительности.       А наша героиня жила как во сне, не задумываясь, этаким разряженным попугаем на посылках у благородной донны Эстер, пока не пробил час «икс» — благословенная пора большой и чистой любви. Созрела девушка, проще говоря. Будить от сна эту спящую красавицу первым номером взялся молодой хозяйский сын — Леонсио, редкостный шалопай и неисправимый юбочник. Его стратегия и тактика в плане «побудки» были просты, как мычание — взять всё, что плохо лежит по праву хозяина. Изаура же, согласно версии Луселии Сантос, ужасно его испугалась, и всякий раз «залипала», как лягушка-альбинос в аквариуме, когда молодой и ретивый хозяин пытался ущипнуть её за грудь. Леонсио лез из кожи вон: он не давал своей рабыне проходу ни днём, ни ночью, он не давал ей ни передышки, как писал Зощенко, ни инициативы. Он заполночь врывался к ней в комнату «поговорить за жизнь», он заставлял её опускаться на колени и снимать с него сапоги, он прилюдно тискал сияющую, как медный таз давалку-Розу, дарил ей золотые цацки, а с Изаурой заводил долгие разговоры на тему, что же такое для рабыни ласки хозяина, унижение или честь. А пуще всего он донимал её разговорами на тему: «умница-красавица-знай-своё-место». Ну и, конечно, то и дело грозил бедной рабыне плёткой-семихвосткой. В случае неповиновения строптивую красавицу ждал столб и плеть надсмотрщика.       От поругания хозяйскими мудями и от плётки Изауру спасла на тот момент не только донна Эстер, которая была каким-никаким, но щитом, но и позиция самого Леонсио. Цены как мужчине он себе сложить, определённо, не мог и, как водится, решил дождаться, когда Изаура, поломавшись, придёт просить хозяйских мудей добровольно. Благо, времени у него, как он считал, было в избытке.       Для комнатной собачки это был наилучший повод раскрыть глаза задуматься о том, насколько невыносимо и эфемерно её положение. О том, что воспитав рабыню как принцессу, прав пользоваться свободой по-настоящему ей не дали. О том, что ни красота, ни образование, ни утончённость не помогут ей, вздумай молодой хозяин задрать ей юбку и потешиться, как последней девкой-чернавкой. А подобная перспектива была всё ощутимее, поскольку, натыкаясь на сопротивление, Леонсио распалялся и полыхал, как кузнечный горн. И лез со слюнявыми поцелуями.       Чтобы дать героине, а заодно и зрителю почувствовать весь ужас вышеупомянутого положения, создатель вводит в сюжет персонаж, целоваться с которым было одно удовольствие — ТобИаса Видала. Нет, действительно, слюни слюнями, но откуда невинной девице знать, что к чему? У Леонсио вполне хватило бы темперамента и сволочного, хлёсткого обаяния, чтобы убедить наивную дурочку в чём угодно... но только не после поцелуев любимого человека. Почувствуйте разницу, как говорится.       Итак, Изаура встретила первую любовь, а зритель в полной мере почувствовал на своём горле недюжинную актёрскую хватку Роберто Пирильо, и в далёком 88 году всей нашей необъятной страной, мы дружно плевали на бразильские стандарты красоты, со Спасской башни.       Как романтический персонаж, Тобиас Видал, в исполнении Роберто Пирильо, имел два существенных отличия от основной массы оных: он не был красив, если говорить о «красивости героя», и не был романтичен. Абсолютно. Герой Роберто Пирильо не знал, что такое романтизм и какого он цвета. Даже когда произносил очередную «простыню» слащавостей, предназначенных просто для того, чтобы потянуть экранное время. А в третьих,это был положительный персонаж, которого совершенно не красила широкая,открытая улыбка, - она казалась переклеенной с чужого лица. Режиссёр, в свою очередь,обеими руками был за то,что естественно и не безобразно,и по-видимому имел замечательную привычку внимательно смотреть и "видеть" актёра. Для этой роли, написанной специально для него,Роберто остригли длинные шёлковые волосы, а то, что осталось, сделав боковой пробор, зачесали в лучших светских традициях того времени. Получившаяся чопорная причёска очень хорошо сочеталась с умным, проницательным, глубоким взглядом и ртом Павки Корчагина,и при столь жестком очерке губ и очень сдержанной мимике рта в целом,вся прелесть улыбки Тобиаса Видала доставалась глазам.       Нужно было, исключительно для достоверности, обкорнать сеу Роберто роскошные ресницы — примерно вполовину, чтобы каждый крупный план сладких, не слюнявых поцелуев не превращался в посмешище. Потому как сеньорита Сантос не имела ни роскошных ресниц — её собственные, подкрашенные профессиональным «Максфактором» смотрелись неубедительно, — ни характерных, выразительных, выписанных бровей, а её бездумный, гладенький лобик,"яичком", зачастую и вовсе портил обедню. Но это была проблема эстетики кадра, а вовсе не сюжетной линии, хотя и сюжетная линия уже совсем скоро потащилась вслед за эстетикой — как только роман пылкого фазендейро и красавицы рабыни начал стремительно набирать обороты.       Сначала всё было гармонично и эстетично — фазендейро встретил прекрасную незнакомку, получил удар в самое сердце, потерял голову, сон, покой и ориентацию в пространстве. Но дело резко усугублялось ещё тем, что мечта всей его жизни упорно не называла ни адреса, ни имени, и перспектива называть любовь всей своей жизни: «Эй, ты!» доводила влюблённого фазендейро просто до исступления.        «Как ваше имя?», «Где вы живёте?», «Почему я не могу познакомиться с вашей семьёй?» — все эти и другие вопросы отлетали от прекрасной незнакомки, как ноты от полена. В ответ она упорно таращилась в землю и мотала головой, как бодливая корова. Всё, что смог в итоге вытащить из неё Тобиас Видал — мужик упёртый и настойчивый не по годам, было: «И-я-вас-очень-полюбила-где-живу-как-зовут-не-спрашивайте-приеду-завтра».       Тобиас Видал был не из тех людей, кто мирится с неизбежным, пустых обещаний ему было недостаточно и, верный своему слову, он узнал, как зовут его прекрасную незнакомку и кто она, и, конечно, не отказался от неё, хотя крови она ему свернула своими закидонами порядочно. Героиням всяких там «сумерек» и «оттенков», определённо, стоит поучиться у детища дедули Гимараеса, как капать на мозги горячо любимому человеку, выедая их заодно изящной десертной ложкой. Хотя, если рассуждать с позиций полноценной человеческой психики и здорового естества, что, как не любовь может сподвигнуть человека на перемены? Особенно восемнадцатилетнюю дурочку, которая влюблена по уши?       Здесь, читатель, я снова перехожу к истории, которая должна бы случиться, но не случилась, хотя все предпосылки к этому были.       Вам восемнадцать, вы юны, прекрасны собой и впервые влюблены. Ваш избранник вполне достоин вас, у него нежные руки и язык на вкус — как мёд. Всё, чего вы хотите в жизни — лететь, не чуя под собой ног в условленное место, где согласно уговору ждёт вас возлюбленный, а нельзя. Потому что вы — рабыня, одушевлённая, безъязыкая вещь, наряженная в муслиновое платье с оборками. Ваш возлюбленный томится в условленном месте у реки, а вы сидите и читаете хозяйке вслух книжку, причём вам светит провести так всю оставшуюся жизнь, и это в лучшем случае. В худшем, вас со всей вашей любовью самым натуральным образом опрокинет на спину хозяйский сынок, и когда он это сделает — вопрос только времени. А когда этот самый сынок станет полновластным хозяином, он, наигравшись, с лёгкостью сбудет вас с рук кому-нибудь за очень хорошую цену. Следовательно, молодому и наивному существу в перерывах между свиданиями, определённо, пора было начать думать о том, как жить дальше.

(продолжение следует)