Баллада о влюбленном скоя'таэле

Он был как все – гнилое племя, По виду тих и нелюдим. А имя… Разве важно имя? Обычный эльфский командир. Он поджидал проезд обозов И стрелы в горло посылал. Он знал, как пережить морозы, И как в лесу питаться знал. Откуда ведал – неизвестно, О прошлом он не говорил, Но часто слушал птичьи песни И даже подпевать любил. В хвост собирал ржаные кудри, Чтоб не мешали при стрельбе, И карих глаз его взгляд мудрый Бойцов располагал к себе. Про возраст говорил спокойно: Обычный эльф срединных лет. Еще тоски нет по былому, Но и иллюзий тоже нет. Людей кромсал без сожалений Под крик «Свобода или смерть!» И все людские поселенья Он приговаривал гореть. Он не искал в толпе виновных И не выискивал святых, Мечи рубили исступленно, Чтоб просто крик вокруг затих. А взгляд суровый хладнокровно Ловил средь горстки муравьёв И тараканов безголовых Всех тех, кто был не подожжён. Он был подобен хищной птице – Убийца женщин и детей. Хотя случалось и молиться, Смотря на груду мёртвых тел. Вот так и жил, исчадье леса, Среди пещер, среди берёз, Среди мотивов птичьих песен, Порой волнующих до слёз. И был тот день вполне обычен, И поселенье как всегда – Из мошек, знающих отлично, Что в дом вот-вот придет беда. Как прежде суматоха, крики, Бег влево-вправо наугад, Стрела да лук, да враг безликий… Но вдруг такой особый взгляд. Она ждала смерть горделиво, Не собиралась слёзы лить, И этим как-то подкупила Того, кто целился убить. На вид ей было лет семнадцать, Хоть и разумен трезвый взор, Похоже, не умела драться, А в бегстве видела позор. Он шагом твёрдым приближался, Достал из ножен длинный меч, Но взгляд девчонки не менялся, И слёзы не рвались потечь. Клинок вмёрз холодом на шее, Без слов ей донося посыл Сейчас вести себя смирнее. «Жить хочешь?» – он её спросил. Не подпустив к себе надежду И в малом не позволив ложь, Она, спокойна как и прежде, Сказала: «Все равно убьёшь». Он усмехнулся чуть заметно Под чей-то обречённый крик, Понять пытаясь – сколько лет ей, Что ставит гордостью в тупик. «Нет смысла бегать от ответа. Пойми, пусть голос не дрожит, Но твоя истина раздета – Ты, как и все, желаешь жить». «И что с того? Пасть на колени? Кричать «прошу, остановись»? Мою судьбу ор не изменит. Сплошной позор…»                             «Тогда клянись. И если клятва будет дельной, И будут правильны слова, Тогда не пострадает тело И сохранится голова». Она клялась пред всем отрядом Под злые, мерзкие смешки – Гляди, на что готова ради Спасения своей башки. И в тот же миг собачкой стала, Скиталась с ними по лесам, Еду делила и усталость И рядом мёрзла по ночам. Он укрывал её порою Когда плащом, когда собой. А гордость бешеной змеёю Кусалась, что хоть волком вой. Ведь пусть и называл игрушкой, Простым прирученным зверьком, Но с ней всегда делил горбушку И прикрывал в бою клинком. Ей так и не́ дали оружья И, цепко за камзол схватив, Она несла простую службу – Смотреть откуда болт летит. И в этом деле помогали Ей так охотно ввечеру: Ножи и стрелы отправляли, Играя в дикую игру. Хоть всё держали под контролем, Скрыть страх ей стоило труда. Уроки шли до первой крови, Серьёзно жаля иногда. Он перевязывал ей раны, Смеясь над глупостью людской – Удел игрушки для забавы, Сама ведь выбрала такой. Она смотрела словно туча, Грозя ненастьем на пиру. «Когда-нибудь вам всем наскучит…» «Тогда без жалости убью. Ты в долг живёшь, проклятье моря, Пока дыши, но понимай – Твой род принёс нам столько горя, Что не измерить ту печаль. Не скрою, что ты мне по нраву, И лишь поэтому жива, Но я легко сменю забаву, Тебя отправив на дрова». «И чем тебе я приглянулась? Могу задать такой вопрос?» «Тем, что тогда не отвернулась И к смерти отнеслась всерьёз». Друг друга изучали взгляды Они в борьбе самих с собой. Тут прыснул смех бойцов отряда, Кричавших шутки про любовь. Он, как и все, смеялся громко, И в старшей речи череде Мелькали острою иголкой Все кольче фразы про людей. Она уснула позже прочих – Все думала над смыслом слов, Исток которых мёрзлой ночью Сам грел её заместо дров. И, кутаясь в его объятьях, Укрывших холодом тепла, Она всё сыпала проклятья На остроухий корень зла. За стук дождя скрывая ропот, Змеёю грелась на груди. Вот только слышал нервный шёпот Неспящий эльфский командир. Но, ранен гордостью до крови, Взамен злой брани покрасней Он лишь заснул у изголовья, Прижав её к себе сильней. Затем весну сменило лето, Обрадовав теплом ночей И выданным себе запретом Быть одеялом для людей. А лес, надев камзол зелёный Да перстни яркие цветов, Вновь стал для птиц уютным домом, Налившись криками птенцов. И он порой искал мгновенье, Чтоб вечером, сменив посты, Сходить послушать птичье пенье И отдохнуть от суеты. За лагерь не было волнений, Там оборона хоть куда – Коль кто решится на вторженье, Отпор получит без труда. Но все же новости ходили Про крайне удалой отряд: Бойцов у Йорвета убили, Не пожалев людских затрат. Он знал про то – грозна опасность, Есть веский повод для тревог. «С такими лучше не встречаться», – Ему гласил чужой урок. И, слушая ночное пенье, Мыслил про бой скоя'таэль, Хоть так хотел найти забвенье Под эту нежную свирель. Он выводил мотив забытый, Что вызывал у сердца дрожь, Когда среди того куплета Услышал «Хорошо поёшь». Чуть не упав с широкой ветки, Глазами гостью сжёг дотла, А голос, груб и неприветлив, Её спросил: «Зачем пришла?» «Все спать легли в твоем отряде, Давно скомандовав отбой, Ну а меня забавы ради Сюда послали за тобой. Наверно, думали, что струшу И без тебя вернусь назад… Я лезть не собиралась в душу, Не знала просто, что сказать». «Так странно слышать извиненья. Как будто просишь прочь не гнать. Скажи мне правду, привиденье, Чем должен вновь я помогать?» «Ничем. Мне ничего не надо». «А ты по-прежнему горда… Какие шалости отряда Прийти заставили сюда? Ведь есть на то свои причины, Что ты одна сбежала в ночь». «Когда дурачатся мужчины, И дьявола зовёшь помочь…» Он внешне выглядел спокойным, Хоть закипело всё внутри. Но ведь развитие такое Логично, что ни говори. Что ждать ещё в разгаре лета, Как ни простой, понятный шаг? Сейчас, без тёплого дублета, Она и вправду хороша. «В таких делах я бесполезен, – На землю спрыгнул он легко. – Но мне немного интересно… А дьявол не имеет пол?» Чутью послушно повинуясь, Она шаг сделала назад, Но тут же с деревом столкнулась, Со стуком рук, с огнём в глазах. Он ждал реакции строптивой – Всю ругань тотчас проорёт. Она же только горделиво Сказала: «Всё наоборот. Я для тебя не то подушка, Не то охапка одеял… Уже давно в твоей ловушке, Но роль ты мне не изменял. Тебе я, к счастью, неприятна – Вполне обычные дела. Ты эльф, и тут уж всё понятно…» «Увы, ты в корне не права. Всех по себе не стоит мерить, Запомни правило ты впредь. А гордый эльф высокомерный Не станет человека греть». От фраз таких она терялась, Не в силах слов сейчас связать, В надежде хрупкой лишь впиваясь В кроваво-карие глаза. А взгляд во взгляд смотрел открыто И правду доносил с лихвой. Но как же полюбить бандита, Когда-то сжёгшего дом твой? Ответ её был очевиден, Как приговор в ночи пылал. Он то отчетливо увидел И понял, что совсем пропал. В нем ревность жгла костёр строптиво, И алчность била через край, А норов, лютый и спесивый, Сейчас и жестом ей не врал. Она ж как столб стояла смирно, Пускай касались пальцы щёк, И тем с ума его сводила, Бросая в пламенный острог. И хоть ладонь, скользнув на губы, Могла лишь нежность замарать, Но он, до боли стиснув зубы, Всё продолжал её ласкать. Он не хотел таких раскладов, Свои желанья проклинал, А гордость смешанно с досадой Внутри взвивалась яро в шквал. И палец замер у сорочки, И шли минуты как в бреду. Она спросила: «Ты закончил? Так я, наверное, пойду». «Постой. Куда ты среди ночи? Я провожу, зверёнок мой». Шагнул вперёд, но вдруг: «Послушай. Ты будешь ласковым со мной?» Вмиг обернувшись словно хищник, Он встретил черную печаль: Она в бессилье мяла плечи, С тоской смотря в пустую даль. Он мог лишь только догадаться, Что с ней пытались сотворить, Раз вздумала она отдаться Тому, кто напринес обид. Пусть страсть молилась, кровоточа, В характер гордый внося слом, Но разум знал, что этой ночью Эльф просто избран меньшим злом. А этот взгляд забитой лани Так ранил сердце, что беда… Но, разбиваясь в личной драме, Он лишь сказал: «Иди сюда». Сам так и не шагнул навстречу, В её глазах заметив страх. И, словно тлеющие свечи, Лились их взгляды через мрак. «Пообещай, что не обидишь. Об этом только лишь молю». «Ты ничего совсем не видишь? Я ведь давно тебя люблю». Нет, он не ждал признаний пылких, Но и тиши такой не ждал. «Ответь хоть что-нибудь, блондинка. Иль думаешь, что я соврал?» «И что ты ждешь, скажи на милость? Ты всех убил и сжёг мой дом. Я никогда не дам взаимность…» «Я знаю», – сухо молвил он. «Ну так иди, бери награду. Что встал как вкопанный вдали? Или теперь уже не надо? С чего-то гордость говорит?» Он к ней рванулся, будто сокол, Впечатав в дерево её. «Да сквернословь угодно сколько, Но ты создание моё! Твой нрав лихой в людской деревне Свернули бы в бараний рог! И кто-то пьяный непременно Тебя бы бросил силой в стог! Ну а потом тебе, гордячка, Достался б муж, что пьёт и бьёт, И в доме целый день свинячит, А в ночь покоя не даёт! И ты бы плакала в подушку Так, что вода стекала б вниз! И жизнь вела б его игрушкой! А дальше, видимо…»                             «Заткнись! Я знаю! Знаю! Знаю! Знаю! – В грудь ему бились кулаки. – Но все равно лишь проклинаю!» – Кричала боль её тоски. «Я столько дал тебе свободы, – Плыла ладонь по волосам, – Но я могу отправить в город. Вот только жить как будешь там? Ты выдаешь мне оплеухи И рвешься в сторону ворот, Но там судьба обычной шлюхи Тебя безжалостно найдёт. Мы вместе вот уже полгода, А ты лишь в первый раз ревёшь. И не над тем, что снова голод… Неужто плохо так живёшь?» Всё пил и пил девичьи слёзы Тот старый, ношенный камзол, Что в злые зимние морозы Маран в крови её отцов. А нежных рук благие ласки Покой и теплоту несли. Тех самых, что тогда бесстрастно Солому с маслом подожгли. Была столь мягкою улыбка В ответ на взгляд, что взгляд искал. Того, кто наблюдал за пыткой, Скривившись в бешеный оскал. «Идём?»             «Постой…»                             «Да не заметят. К тому же спят уже давно». «Но ты хотел…»                      «Да будет, где там. Ты вся как мокрое пятно». «Ох ты! Как это благородно! Лови! Уже лишаюсь чувств! Я так и знала, что негодной В итоге всё же окажусь. Вещал свои рассказы смело, Словами оставлял нагар, Ну а когда дошло до дела, Легко понять, насколько лгал». Всё залил вмиг весёлый хохот, Что командир не мог сдержать. Ему был ясен этот ропот И этой речи пылкий жар. «Быть может, стоит сбросить маски И говорить всё не тая? Ведь видно – после грустной сказки Ты провоцируешь меня. Себя оставить хочешь жертвой, Столь непокорной палачу, Не дав возможность воле женской Сказать мне "Быть твоей хочу"». «Что за безумие фантазий!» «Да хватит ты, иди сюда… Смешной зверёк голубоглазый, Я ведь всё вижу без труда». Исчез последний миг сомнений, Когда в объятья притянул: В глазах её блуждали тени И страхов бесконечный гул. Там был пропитый в хлам мужчина, Что, грубо бросив на постель, Её измял, словно овчину, Без чувств, без ласк и без страстей. Ещё там был бордель уездный, Где чистоту она свою Даст не тому, кто полюбезней – Кто выше цену назовёт. Но более на этом свете Она пугалась от того, Что вдруг нечаянно ответит На чувства нежные его. Тот страх забился в самый омут, От эльфа спрятавшись вдали, Вот только взгляд, испугом тронут, Ему и это говорил. Когда же ей приподнял скулы, То норов ласке поддался, И нервно трепетали губы Уже столь близкого лица. А дрожь её прохладной кожи, И зов слегка открытых уст, И вдохи, что вдруг стали глубже, Шептали хором: «Покорюсь». Его не мучили детали, Ему был чужд её посыл… Желания уже не ждали, Раздув в пожар душевный пыл. И поцелуй его был жаден, Клеймом в ней выжигая след, Но жёг сильней в ночной прохладе Её отчётливый ответ. Нырнули под сорочку руки, Блуждая алчно по спине, И тихо разливались вздохи В лесной живучей трескотне. А робкие девичьи пальцы Трусливо изучали грудь И всё стремились попытаться За край рубашки проскользнуть. Он знал, что в жизни не признает Она желания свои, Пусть даже полностью сгорает От жажды лишь его любви. И, избавляясь от одежды, Не перестал он понимать, Что завтра, как минутой прежде Она всё будет отрицать. Но вновь свою ударив гордость, Он исполнял чужой каприз И сильных рук движеньем твёрдым Тянул её с собою вниз. В помине не было отпора, В ответ не буйствовал мятеж: К его губам прильнув покорно, Сама осталась без одежд. И над холодною землёю В страстях горящие тела Мешали расы меж собою, Сжигая ненависть дотла. Наутро рассказал всё честно, От братьев правды не тая, Смеялись эльфы голосисто Над фразою «Она моя». «Да ладно, кончилось там миром. Известно всем уже давно, Что это – девка командира, Пускай и тёмное пятно». «Что есть для нас тогда свобода, Коль не возможность выбирать? Так что не думай, будто будем Тебя мы дружно осуждать». «Но, право слово, что за выбор! Ещё бы стрыгу приволок!» «Да ладно, эта хоть красива!» «Зверёк – она и есть зверёк…» Когда льёшь кровь годами рядом И слёзы горькие потерь, Давно неважно для отряда, Кого ты затащил в постель. И пусть всё громче хохотали, Звучали шутки всё грубей Да всё пикантнее детали, Но то был смех его друзей. Из них никто не удивлялся Пустым лежанкам по ночам И точно уж не оскорблялся Таким житейским мелочам. Но знали бы бойцы лихие, Сквозь смех тушившие костёр, Упорные бои какие Их командир ночами вёл. С каким трудом он рушил стены, Как с гордостью рубился в кровь, Какую бешеную цену Просила выплатить любовь. Не поддавалось тело власти, А нрав до стычек доводил. И каждый раз он был так счастлив, Что всё ж бунтарку покорил. Но средь мечтаний о несбытном В союзах эльфов и людей Шли ведь совсем иные битвы, Куда кровавей и грозней. Горели сёла и деревни Лишь от приказа одного, И знал он – кара непременно Когда-нибудь найдёт его. Как зверь лесной врага он чуял, Что по пятам идёт за ним, И ночи страсти поцелуем Он без раздумий заменил. Она ж как видела невзгоды, Ни разу не задав вопрос, А норов стал таким покорным, Как у шипов лишённых роз. Но он решил туман развеять И как-то ночью перед сном, К себе устроив на колени, Поведал с каменным лицом: «Похоже, стали мы мишенью, Других, возможно, поважней, И если будет нападенье, О жизни думай ты своей. Забыть про гордость попытайся, Подальше от болтов и стрел, Прошу тебя, скорей спасайся, Не стань одним из мёртвых тел. Я враз найду – хоть вройся в корни. Но можем мы и проиграть… Тогда припрячь характер вздорный – Там жизнь хотя бы отстоять. Когда найдут, скажи – схватили, Заставили присягу дать. И шрамы покажи на теле, Слова свои чтоб доказать. И если вдруг мой труп увидишь, Не вздумай даже слёзы лить – Мгновенно ты им этим выдашь, Что умудрилась полюбить». «Опять мечты в ответных чувствах? Да сколько можно повторять…» «Ты тренируйся врать искусней, А то тебе несдобровать». Он губ её коснулся нежно, Затем в плечо уткнулся лбом… На голову ему небрежно Ладонь легла вдруг облачком. «Пойдём гулять?»                            «Но ведь опасно… Ты сам вот только говорил…» «Чем дни у страхов быть во власти, Час лучше жить как короли». Ночь продолжалась до рассвета, И лучше он не мог мечтать: Она впервые за всё лето Сама себе не стала лгать. А утром снова мир как прежде: С друзьями хохот у костра И тихая мольба в надежде, Что будет к ним судьба добра. Вновь смутный сон в её объятьях, Теперь столь тёплых и родных, И бесконечные проклятья, Что мест нет в мире для двоих. Опять темна его дорога, К пещере новой что плыла. «Осталось бегать вам недолго», – Инстинкт подсказку выдавал. Бой без сомнений ждал суровый: Поди найди в лесу бельчат, Но по следам их шли упорно, Осознавая, что хотят. Сверял посты он напоследок, Советы мудрые давал, А у пещеры, возле веток, Блондинка хрупкая ждала. «Ну что опять? Сейчас не к месту – И так на нервах все вокруг. И уж давай мы скажем честно: Любой боец тебе не друг». «Постой! Ты жалоб не услышишь. Я не за этим… Не о том… – Вдруг голос стал намного тише. – Я соврала тебе про дом». «Уйми признанья ради Девы. Я понял ложь твою давно. Быть может, даже я не первый, Но мне и это всё равно». «Чего?! Да как ты только смеешь...» «Тюремщик гадкий, мерзкий, злой? Ты никогда слова не сменишь». «Сменю. Только вернись живой». Повисла пауза во мраке, Срубив всю злобу на корню. Вокруг неё роились страхи Вновь потерять свою семью. И вид лихого командира Пугал сейчас ещё сильней. Она, приблизившись несмело, Прильнула трепетно к спине. «Всё это лишнее, поверь мне. А лучше просто поклянись, Что, несмотря на все потери, Бороться будешь ты за жизнь». «Мне часто снятся крови струи… И в мире том, где ты погиб, Я не живу – я существую, И даже голос мой охрип. Как будто камень сердце стало. Спокойна я, тиха всегда. И как магической оправой Душа покрылась коркой льда. И этот мир до дна пугает. И эта я совсем не я. И там никто не понимает Такую гордую меня. Я знаю, что и ты страдаешь, И клятву нужную даю. Я буду жить, коль так желаешь, Вот только вновь не полюблю». «Да брось, какие твои годы. Другой поможет позабыть». «Возможно, кто-то будет годен, Но я не буду так любить». «Прости. Я должен был подумать…» «Ты тут ни в чём не виноват. Зачем винить раскаты грома – Ведь бьёт лишь молнии заряд». «Сейчас не время для поэзий». «Ну а когда мне говорить? Ты ж в гущу самую полезешь, С тем чтоб смогли вы победить. Исход у боя очевиден – Все ведь готовы как один. Но ты же настоящий лидер – Ужель вернёшься невредим?» Он с места резко обернулся И, мощью рук не дав упасть, Мгновенно губ её коснулся, Свою обозначая власть. Враз голос твёрдым стал как камень, А взгляд не позволял роптать. И, не дозволив пререканий, Он приказал немедля спать. День встретил он, умывшись кровью, Среди врагов своих идей И, пропитавшись жгучей болью, Рубил без жалости людей. Из-за кустов болты свистели, Всё больше в алый крася падь. И те, и те несли потери, Но не хотели отступать. Сквозь звон мечей и свист снарядов Хрип крик людей и эльфов зов, А запах крови вплоть до смрада Всех превращал в дичалых псов. Во глотку яростно вцепившись, Они друг другу рвали плоть И, кровь врага с лихвой испивши, Стремились кости расколоть. Коварство билось о коварство, Расчёт оспаривал расчёт… Казалось, что в гнилое царство Смерть всех сегодня заберёт. И вот упал в людское мясо И их удалый командир, А сверху навалилась масса, В синий одетая мундир. Терял он медленно сознанье, И дрожь вбивалась до костей: Невыносимое страданье Увидеть смерть своих друзей. Ему их смех во мраке мнился, Такой свободный и живой. И сквозь туман мелькали лица Отдавших жизни за него. Он их молил простить ошибку, Что вкралась в столь разумный план. В ответ увидел лишь улыбки Простивших горестный провал. Позор кривой орнамент вышил, На сердце оставляя шов. И тут сквозь сон он вдруг услышал: «Смотри, кого я там нашёл!» «И что с ней?»                      «Тут широкий выбор: Можно пытать или пытать». «Ты не забудь ей зубы выбить, Чтоб и не думала кусать». «А ну всем тихо! Что за девка?» «В пещере пряталась в камнях. Похоже, будто тоже белка, Пусть и не внешне, а внутрях». «У вас прошу я лишь пощады. Я так намучалась в плену… Я жертва этого отряда, Не думала уж жизнь вернуть». Он слышал тот рассказ горячий И слёзы видел сквозь туман. Огонь в глазах был настоящим И ложь ничем не выдавал. И страхи были столь резонны: Быть может, это не враньё, А он, как идиот влюблённый, Придумал чувства для неё. Но найден был ответ печальный, Рассказ столь долог для чего. И не осталось больше тайны: Она ревёт из-за него. Пускай про ужасы вещает Да время горькое клянёт, Но о другом ведь вспоминает И потому так слёзы льёт. За каплей капля кровь стекала, И жизнь с ней покидала плоть. Как жаль, что не вернуть начала И их любви уж не вернуть… Как вновь он видел меч у горла, Ту тень от страха на лице, Глаза, что так взирают гордо… Кто ж знал, что будет так в конце. Но не избрать пути иного, И этот мир не поменять. Хоть как иди дорогу снова, А от вражды не убежать. В мундир она рыдала синий, Трясясь осеннею листвой, И видел он, как с тем мужчиной Дорогою пошла другой. Не мог ей дать удел счастливый Обычный эльфский командир. Свобода ждёт нетерпеливо. А он… А он её любил.