Баллада о влюбленном скоя'таэле

Шаг к шагу миновали годы, Зверёнок вырос и окреп И, показав клыки и зубы, Отправил многих прямо в склеп. Без жалости она рубила, Кого приказывали ей, Ничуть не убавляла пыла И с каждым днём дралась сильней. Чертили синие полоски Ей новый смертоносный путь, И прошлой жизни отголоски Не беспокоили ничуть. Но приключилось вдруг несчастье В стране, что верность приняла: Убит король – опора власти, Убит за правые дела. Мятеж он подавлял сурово, Что угрожал его стране, Но кто охочий до короны Не остаётся в стороне. И доблесть синего отряда Убийце вслед их повела. Но вышла странною награда: На балке вздернуты тела. Темерский пёс, суровый воин, Их командир и друг Роше Какой-то заговор устроил, И Каэдвен всех порешил. Домой дорога вышла скверной – Глотала пыль совсем одна. Но тот приказ ей выдал Вернон, Ему картина вся видна. Осела в вызимской сторожке, Подальше от войны и смут, Уверена: ещё немножко, И к Радовиду заберут. Но шлёт Роше печальны письма: В Темерии нужны глаза, Никак её не может вызвать, Пока над домом их гроза. И с каждым днём мрачнеет Бьянка, И с каждым днём сильнее грусть… И вот железная киянка Забила в гроб последний гвоздь. «Пока не жди, все планы сбиты, Возможностей покуда нет – Вовсю беснуются элиты, Свирепствует и Радовид. Возможно, через год. Возможно. Посмотрим, как пойдёт игра. Пока ж неси простую службу, И мне отчёты, будь добра». У брошенной в опальной клетке Метались мысли, словно шквал. Одна была же самой крепкой: «А вот бы он… Он бы забрал. Он наплевал бы на элиту, На все те козни и игру, Пошёл бы прямо к Радовиду, И я была бы там к утру». Пускай уж годы пролетели, Пусть жизнь сменилась навсегда, Её далекие потери Не забывались никогда. Пусть голос огрубел девичий, И охладел строптивый нрав, И волосы уж не по плечи, Не пахнут ароматом трав, Но та лесная дьяволица, Что отняла чужой покой, В её душе навек хранится, В том уголке, где он живой. В тот день в кусках людского мяса Живых никто и не искал, И вера не могла уняться, Что он не сильно пострадал. Хоть разум знал, что нет надежды, Но сердце восставало вновь, И даже синие одежды Не излечили ту любовь. И вот одна в столице бурной Под мысли, что друг друга злей, Она ушла в отряд дозорный, Подальше от иных людей. Где нет резона прятать лица На дальнем брошенном посту. Других стараясь сторониться, Она воззрилась в темноту. Так день за днём служила Бьянка – Всегда одна, везде одна. Грызня в отряде иль гулянка – Она в сторонке у окна. И вот одной суровой ночью, На стыке осени с зимой Ей странный встретился попутчик В мир памяти её живой. Был странник в чёрном капюшоне, В нос упирался воротник, И заявил: «Мотив знакомый, Что ты свистела в прошлый миг. Скажи мне, кто тебе поведал? Кто научил? И я уйду». Она сказала: «Просто трели», – В душе предчувствуя беду. Но странный путник не смутился. «Слова прекрасны», – говорит. Но тут же вдруг поворотился, Как от сильнейшей из обид. Увы, но слов она не знала – Чужая речь ей не далась. И подожжённого запала Хватило ей – и поддалась. «Постой! Ты знаешь эту песню?» – Она окрикнула его. «Вот как? Неужто интересно? Скажи тогда мне – от кого?» Рвал ветер синие одежды, Летели брызги от реки. Она рукой взмахнула трижды, И имя стукнуло в виски. Они его сказали хором, Так чтоб подлога избежать. Ночь дальше шла смиренным ходом, Их время же поплыло вспять. «Я не хочу вести беседу, Лишь бороду увидев вскользь. Меня осудят за измену, И с головой я буду врозь». «Прости, красотка, что имею», – Ей хриплый голос отвечал. Прокурен он или болеет? Не от рожденья ж так звучал. И долго длилась перебранка, И аргументы шли в запал, Но всё же отступила Бьянка, Почувствовав страстей накал. Нет, не похож он на шпиона – Уж больно рьян его порыв, Хоть и под тьмою небосклона Стоит, лицо своё закрыв. Беседа выдавалась тяжкой, И, чтоб развеять тишину, Блеснул он той железной фляжкой, Что у товарища стянул. «Откуда? Как? Ужели с трупа?» – Вопросы сыпались с лихвой. «Да, так и есть, пускай и глупо На память брать предмет чужой». В печали девушка застыла, И видел тайн случайный вор: Она не просто лишь любила – Как прежде любит до сих пор. «Ты молода… И так красива… Неужто не нашлось мужей?» «Они все больше любят пиво Да наплести жене вожжей». «А ты привыкла быть свободной?» «И в чём тут повод для смешков? Он уважал чужую гордость И не цеплял ко мне оков. А ты с ним в этом не согласен? Пустым считаешь слово честь?» «Честь – это высшая опасность, Велевшая собраться в лес». «Наверное, причины были, – Ухмылка чуть коснулась губ. – Возможно, женщину убили, Иль вдруг нашёл ребёнка труп». «Наверное? Ты не спросила?» «К чему зря раны бередить? Уж не разверзнется могила, И не исчезнет боль обид. Он был как все – прожжён утратой, Иначе в руки б меч не взял И ни за что б не стал солдатом И никогда б не воевал. Он знал немало книг на память, Ни раз не бегал от труда, Поломку мог легко исправить И знал, что делать в холода». «Его родители учили. Он вырос в ласке и любви. Как угодил в скоя'таэли, Не ясно, что ни говори. Он, знаешь, был спокойней прочих… Мы с ним знакомы с той поры, Когда слегла одна из дочек, А в зелье не нашлось травы. Я раздобыл – я в этом мастер – Сварили снадобье легко, И отступило вмиг несчастье, А я стал другом с этих пор. Горшочки, шитые скатерки, Всегда уют и чистота… И три весёлые дочурки – В улыбках светятся уста. Но вот пришёл к нему однажды, А вместо пламенных речей Меня встречал от крови влажный Забитый дом. Уже ничей». «Мутны твои сейчас сказанья, – Взгляд хмурый на него упал. – В нём не было того страданья, И злобу он не вымещал. Людей давил, как тараканов, Что оскверняют каждый дом, На пытки он не строил планов И всех приканчивал потом». «Ты знаешь, время лечит раны, И злость утихла за года, – Вздохнул тут собеседник странный. – Но ты бы видела тогда… Я помню взгляд, от крови пьяный, Животный, бешеный оскал… И даже шёпот покаянный Ни капли чувств не вызывал. В тот день вовсю гуляли белки, Ножами режа вкривь и вкось, Кому достались легче пытки – Кишки свои сожрать пришлось». В ночной тиши замолкли речи, Лишь только ветер завывал. И оба, хмуро сжавши плечи, Недобро кляли злобный шквал. «Выходит, ты его не знала…» «Да прекрати пустую речь! Ты думаешь, я не видала, Как головы летали с плеч? Пусть на одно убийство больше, Пусть на одну жестокость злей, Но я, поверь, видала суше И беспринципнее мужей». «Прям что ни мысль, то изумленье! Видать, ты этим верх взяла. Он был любитель размышлений, И речь такая б привлекла». «И тут тебя разочарую – Я не умела говорить. Все мысли, только рот открою, Сбегают, что не отловить». «Так это он давал уроки, Как надо с эльфами болтать? Да и эфес сжимают руки, Смотрю, ушастому под стать». «Мне нет нужды бежать от правды: Да, обучал меня, как мог. Держать мечи, вскрывать засады, Ловить намёки между строк». «Небось, он рад бы был безмерно, Что резать эльфов натаскал…» «А в том учителем был Вернон, Так что сними кривой оскал. Тот человек меня не бросил, Все навыки мне передал…» «Пытать людей, вести допросы? Воистину, отличный дар!» «Ты по обложке судишь книгу. Эльф клятву взял с меня тогда, Что, если он в той бойне сгинет, Я проживу свои года. И я живу, как удаётся… – Печальный голос вдруг затих. – Кто презирает, кто смеётся… Зато не кукла для утех». «Путь этот долго выбирала? – Презренье он не стал скрывать. – Средь тьмы холодного подвала Его собратьев убивать? Ты в память о своём мужчине Кровь проливала вновь и вновь, Уж не нуждалась ведь в личине Того, что в сердце есть любовь. Вся ненависть к нему свободно Наружу вырвалась скорей, И ты, решительно и подло, Ушла к врагам его идей». «Заткни свои, скотина, речи! Смотрю, совсем отбило нюх?! Видать, решил ты, будто вечен Иль говоришь с одной из шлюх?! Они бандиты и убийцы! И суть не в остроте ушей! А в том, что из-за их амбиций Горят тела в людской глуши. Деревни, сёла, околотки Пылают ужасом во мгле! И каждый заслужил колодки Да поутру висеть в петле! Да, полюбила я убийцу – Врагу не стала бы желать! Так что же, благородный рыцарь, Мне всех убийц теперь прощать?» Мужчина рассмеялся хрипло, Пуская в воздух белый дым, И чуть заметно голос сиплый Шептал слова про крепкий тыл. И Бьянка тихо ухмыльнулась: Вот же паскудный дебошир! Ведь даже мысли не коснулась, Что спровоцировать решил. «Такая речь тебе подходит. Я ведь боялся услыхать…» «Петух уж пение заводит. Я отправляюсь отдыхать». «Ещё чуть-чуть будь благосклонна, Всего один ответ скажи. Хотела б ты, чтоб твой влюблённый Случайно оказался жив?» «Чудес подобных не бывает. Я слышала их голоса. Предсмертный стон незабываем…» «Я не про веру в чудеса». «Про что же? Про девичью волю? Да я б полжизни отдала, Чтоб вдруг узнать, что эту долю Ему богиня избрала». «А как же синие полоски? Ты думаешь, что он поймёт?» «Про изменение прически Мне тоже выдавать отчет? Его ты, видно, знаешь плохо – Он кровью не гнушался сам. Моим сородичам, как блохам, Играясь, тело он кромсал. Он не использовал уловок И говорил всё не тая: Людей убил бы поголовно, Оставил только бы меня. И я не думаю – я знаю: Он, как никто другой, поймёт. Но мёртвые не воскресают… И он на встречу не придёт». Шуршали высохшие листья, Шумела волнами река, Будили тихие предместья Три оголтелых петуха. Он не придёт и не напишет, И не обнимет никогда. Любовь её была уж лишней, Но не исчезла за года. Цветок, что жил под солнца светом, Растоптан сапогом войны, А счастье кончилось тем летом, Когда в её ушёл он сны. Печаль шипами била душу, Отчаянье скулило в такт… Все чувства вырвались наружу, Залив тоской промёрзлый тракт. И зазвучал мотив тот старый, Что так любил он напевать, Средь зеленеющей дубравы В траву зарывшись, как в кровать. «Mo gelo blath, elaine luned, – Донесся голоса напев. – Si blathe mid feaine woed», – Продлилась песнь зелёных древ. Застыла Бьянка в изумленьи, В такт песне губы шевеля, И не оставила сомнений, Что он сейчас запел не зря. Она шептала исступлённо Куплет уже который раз, А странник, видом изумлённый, Не понимал её сейчас. К чему хранить ту боль и слёзы? Зачем держаться так за них? Кому нужны пустые грёзы? И тут настал прозренья миг. Там боли не было в помине – Там был сокрыт тот летний мир, Где в пёстрой от цветов долине Спал рядом эльфский командир. Там были крепкие объятья И поцелуи без числа. Она, как призрачным заклятьем, Его в тот мир перенесла. И странник пальцы сжал от гнева, И пульс отстукивал в висках: Ведь полосатая химера Вся с эльфской кровью на руках! Ей никогда уж не отмыться, Не отмолить ни одного. Так что же сердце так стремится К чертям покинуть грудь его? Взгляд задержался на одежде, Затем к лицу взлетел стрелой. Она осталась такой прежней: Серьёзной, гордой и родной. «Эй ты! Прирученный зверёнок! Со службы получить расчёт, – Он прочь пошёл без остановок, – Сколь нынче времени займёт?» Бестактно вырвана из мыслей, Покинув гавань волшебства, Она, вновь стоя средь предместий, Ему вслед крикнула: «День-два!» Уж шаг чеканила к дозору, От недовольства хмуря лоб… И тут затих вдруг норов вздорный, Поняв всю суть недавних слов. Стук каблуков он чётко слышал И различал в грязи шлепки. И вот она неровно дышит, Его схвативши за грудки. Слетела ткань без предисловий, И вмиг открылися тогда Глаза, что карие от крови, И накладная борода.