Диагноз: попаданка.

Вернув убегающие на лоб глаза, я попыталась вспомнить, как моя рука, собственно, вообще должна выглядеть. Но, как говориться, есть такое жилище у индейцев – фиг-вам называется. Осмотревшись, я заметила огромное зеркало, которое, на манер львиных лап, поддерживали серебряные змеи. Медленно соскользнув с кровати, я, на карачках, (вставать не решилась, подумав, что мой ужин еще мне дорог) целенаправленно поползла к зеркалу. Когда мое путешествие было почти окончено, я нашарила стул и с закрытыми глазами уселась напротив зеркала. Надо резко, как пластырь. Собравшись с духом, я открыла глаза и… зажала рот руками. Он у меня такой, как скажет, а потом отбивайся. Но именно сейчас я была с ним солидарна в желании заорать, что есть мочи. Порадовавшись тому, что взяла стул и обморок будет без последствий в виде шишек и разбитого носа, я приготовилась обмереть. Но обморок почему-то решил со мной не связываться. Ну и ладно. Дело в том, что из зеркала на меня смотрели водянистые глазки девицы, полноватой наружности и явно состоявшей в родстве с представителями собачьих. Мопсов то есть. Черные волосы были зачесаны и зализаны в тугой узел на затылке, отчего брови были в постоянном состоянии удивления. Но главное не это. Ей было лет десять или одиннадцать! Я, уже прекрасно понявшая, что это чудо на табурете и есть мое тело, тихо застонала. Страшно, однако. Облокотившись о спинку стула, я принялась думать, как я, в общем-то, раньше выглядела и сколько мне, в конце концов, лет. Даа интересно девки пляшут. Вдруг меня как будто обухом по голове ударили. Воспоминания хлынули потоком, принося ужасную боль. Стиснув зубы, я ждала, когда бушующий океан мыслей закончит свою пляску. Когда все в голове сравнительно утихомирилось, я сползла со стула и гусеницей метнулась к кровати. В голове лучше копаться с удобством. Надвинув пуховое одеяло до подбородка, я закрыла глаза и начала разгребать свои, и не только, воспоминания. То, что тут не только мои, я поняла сразу и распределила их, так сказать, по кучкам, если это слово вообще к мыслям отнести можно. Управившись, я начала разбирать кучку с моим прошлым. Сразу же замелькали образы. Вот я стою, зарёванная, возле своего пианино, а мама кричит, показывая на выцарапанную гвоздем надпись “ЛЕНА”. А я ведь хотела, чтоб все видели, что я могу писать свое имя. Обидно. Мне пять. Потом замелькали сюжеты из школьной жизни, шутки и каверзы, всюду мной устраиваемые. А потом провал на ВНО, и я опять перед кричащей мамой. Мне семнадцать. Дежавю, ей богу. И резко эта коварная дорога, грузовик, боль и темнота. Секундочку, это что же получается?! Все, конец? Я умерла? Стоять, а где туннели, свет, ангелы?! Или, на худой конец, секси–демон и персональная сковородка?! Требую аудиенцию у бога! Вместо этого мне досталась толстая девица с генами мопса. Ну что за невезуха, а?! Почему я?! Ладно, о превратностях жизненного пути можно и потом подумать. Разобравшись со своими тараканами, я пошла искать новых. Оказалось, что “тело“ зовут Персефона Элоиза Паркинсон. И, или она была сумасшедшей, или я даже не знаю, куда меня занесло. Дело в том, что все ее воспоминания были связаны прямо или косвенно с волшебством. То она наблюдала, как мама завивает волосы, просто направляя на них волшебную палочку и шепча какую-то ересь. Потом пыталась стащить у нее эту самую палочку, но мама была умна, и вот уже Пенси, вереща, как поросенок, удирает от огромной крысы, которая появилась из ниоткуда. Вот девчушке семь лет, и она гладит красивого котика, который, играясь, царапает ей руку. Больно и обидно. Котик внезапно начинает синеть и увеличиваться в размерах, теперь он напоминает шарик. Хорошо отомстила. Мама радуется и целует. Никто не ругает за “испорченного” котика. Вот ей уже десять, и Пенси гуляет с няней по Косому переулку. Сбежав от надзора, Пенси донимает какого-то паренька, полукровку. Мальчик начинает плакать, а Пенси радуется. Злоба. Ознакомившись с предлагаемым набором воспоминаний, я пришла к выводу, что у девочки повадки юного Гитлера. Интересно и то, что имя ее было мне знакомым. Абсолютно точно, но вот только, где я его слышала – ума не приложу. Разобравшись с тем, кем же она является, я решила порыться в воспоминаниях, касающихся ее родителей. Маму зовут Элоиза Элладора Паркинсон. Следом пришло воспоминание, какое-то смазанное и нечеткое, похоже, просто давнее. В нем Элоиза сидела на кровати Пенси и что-то ей говорила. Пенси, в свою очередь, смотрела на мамину руку. На левой руке красовалась блеклая татуировка, изображающая череп с выползающей изо рта змеей. Пенси хмурится и спрашивает маму, что это такое. Элоиза зловеще улыбается и говорит: - Это наше прошлое и, думаю, будущее, – сказав это, мама встает и выходит, пожелав спокойной ночи. Когда я вылезла из воспоминаний, я точно знала, что у отца Пенси тоже есть такая, хоть она и не видела. Странным было то, что татушка была знакома. Да, есть от чего умом тронутся. Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша. Подумав, что может выгореть, я залезла в свою память и попыталась нарыть что-то о Пенси Паркинсон, татуировке с черепом, волшебстве… И нарыла. Знаете, другое тело - еще цветочки.