Тишина.

- Что ты рисуешь? - Бесконечность. Воспитательница склонилась над девочкой, внимательно разглядывая ее рисунок. На белом листе, в углу, была нарисована идеально прямая радуга. В настоящий момент девочка старательно раскрашивала последнюю линию – фиолетовую. Восковой карандаш сминался под нажимом пальцев, оставляя после себя прерывистую объемную линию. Она любила восковые карандаши за то, что рисунок можно было потрогать. - Но радуга имеет конец. И если найти, где она заканчивается, то можно отыскать клад, спрятанный лепреконами. – Воспитательница лукаво подмигнула девочке. - Лепреконов не существует. А значит и конца радуги тоже. Воспитательница не нашлась, что ответить, и молча отошла. Она совсем недавно работала в садике и еще не привыкла, что дети чаще всего говорят не то, что от них ожидаешь. Девочка продолжала рисовать, не обращая ни на кого внимания. - Что ты рисуешь? - Ничего. За партой сидела девочка-подросток. Длинный хвост, стянутый черной резинкой на макушке, из хвоста выбиваются две яркие пряди: красная и фиолетовая. Ногти также выкрашены в эти два цвета. Она сидела, облокотившись на парту, и цветными ручками раскрашивала чистый лист тетради в клеточку. Над ней склонился невысокий парень с ершиком колючих волос. - Как это ничего? Я же вижу, что ты рисуешь радугу! - А чего тогда спрашивать? - Ну, я подумал, что это пейзаж какой-то, ты же в художке учишься. - Всего месяц, между прочим. И если я говорю «ничего», значит, я хочу, чтоб ты отстал, понял? Парень отходит, обиженно фыркнув. Но уже в следующее мгновение он переключает свое внимание на компанию, играющую в «монетку». Девочка-подросток, не обращая ни на кого внимания, продолжает рисовать. - Расскажите, пожалуйста, о Вашей картине. Что здесь изображено? - Я с детства была очарована этим союзом воды и света. Сами по себе они не имеют цвета, но, соединившись, превращаются в одно из самых прекрасных явлений природы – радугу. Здесь вы можете наблюдать городской пейзаж после дождя. Я не вкладывала никакого двойного смысла, всего лишь хотела показать привычную красоту, которую так редко замечают люди. Молодая девушка в строгой юбке и легкой блузе улыбалась группе людей, пришедших на ее выставку. Она немного нервно вертела в руках блокнот с пометками, старалась не опускать глаза и уголки губ. От усталости улыбка выглядела немного неестественно. Ее фотографировали, некоторые просили дать автограф. - Прошу проследовать к следующей картине. Теперь, когда на нее были наставлены дула камер, сложно было рисовать, не обращая ни на кого внимания. - Что ты там опять калякаешь? - Боль. Это был страшный год. Перед ее внутренним взором появился юный Рикки-Тикки, как они его называли. Широкая улыбка на почерневшем от копоти лице, блестящие темные глаза мелькают в прорези шлема, когда он надевает его на голову. Они пробираются в тишине, друг за другом, цепочкой, припадая к земле при малейшей опасности. Впереди остовы сгоревшей техники, словно скелеты домашних животных, с укором напоминающие хозяевам об их беспечности. Рядом поблескивает радужное зеркало разлитого горючего: какие-то машины лишь вышли из строя, не самоуничтожившись в своем огне. Кладбище техники, в развалинах которого где-то притаился враг. Вдруг резкий окрик, вспышка снаряда и в одно мгновение с ревом радужная поверхность взметается вверх языками пламени. Кто-то бросается назад, катается по обожженной земле, пытаясь сбить огонь. Те, кто были впереди, бросаются на противника, выстрелы, крики. А он, милый, маленький Рикки-Тикки, стоит в самом центре этого огненного озера, и, обезумев от боли, мечется из стороны в сторону. Он вываливается из круга огня, пытается содрать прилипшую, уже въевшуюся в кожу пылающую ткань, и в какой-то миг, всхлипнув как ребенок, заваливается набок и еще долго дергается там, внизу. А она стоит, не в силах сделать ни шага, не в силах поднять оружие. Кто-то валит ее на землю, чтоб не стояла на линии огня, рядом топочут ноги, грохочут выстрелы, а пламя тихо догорает, жадно слизывая радужные лужицы, дотянувшись до них смертницей-искоркой. - Где ты их достала? – Кивает мужчина на карандаши, поправляя автомат, а затем осторожно выглядывая из окопа. - В деревне, где мы ночевали два дня назад. Нашла на земле, видимо, кто-то из детей забыл при эвакуировании. - Не удивительно. Оранжевый цвет заменен коричневым, и темнеет рядом с дерзко-яркой красной полосой. Голубой отличается от синего только силой нажима и резкостью краев. Восковой карандаш сминается под нажимом пальцев, оставляя после себя прерывистую объемную линию фиолетового цвета. Точнее просто наложенные друг на друга красные и синие восковые частички. Но она рада и этому. Она любит восковые карандаши. Движения пальцев стали слишком привычными и успокаивающими за прошедшие годы. А картина, выходящая из-под них была дороже всех картин, проданных на ее выставках. Так недавно, и так давно. - Пора. Командир хлопает ее по плечу, и она в числе других бежит в атаку, прижав к груди автомат. Рисунок одиноко лежит на дне окопа, слегка присыпленный землей. Она думает, что найдет его потом, после сражения. Боль расходится от раны в животе горячими волнами. Она пытается зажать пальцами края, но понимает, что сил слишком мало. Над головой черное небо, затянутое дымом. Из-за него не видно звезд, а луна имеет чужое оранжево-красное проявление. Дышать трудно, в горле и во рту сухость, как будто она не пила пару столетий. Скорей бы рассвет. Не хочется умирать в темноте. Было бы идеально, если бы перед смертью ей еще дали напиться. Вода и свет – она усмехнулась своему прошлому. Рядом раздались шаги, выкрики на чужом языке, смысл которых несложно было угадать. Свет фонарика пробился сквозь дрожащие ресницы и расщепился на семь трепещущих разноцветных линий. - Так вот, что я всю жизнь рисовала… - Сухие губы еле шевелятся. – Свою… Закончить она не успела.